Два рассказа

Стекло киота 1 Храм Рождества Иоанна Предтечи в Заречье стоял полуживой уже лет двадцать. Крышу кое-где пробило, и в алтаре по веснам зацветала сырость — на стенах выступали белые разводы, похожие на карту неведомой земли. Служили раз в две недели, когда из райцентра приезжал отец Андрей, грузный, вечно усталый священник с сединой в рыжей бороде. Прихожан собиралось пять-шесть старушек, да и те к концу службы клевали носами. В тот год случилось неожиданное — из области выделили деньги на противоаварийные работы. Прислали бригаду рабочих, а с ними молодого архитектора-реставратора по фамилии Строганов. Дмитрий Строганов был москвич, тридцати пяти лет, в очках с тонкой оправой, равнодушный к Церкви, но страстно влюбленный в старые стены. Он уже положил на реставрацию десять лет жизни, и зареченский храм был для него очередной задачей: очистить, укрепить, законсервировать, написать смету, уехать. Отец Андрей встретил его сдержанно. Рабочих поселили в бывшей сторожке, Строганову выделили келью при настоятельском доме — комнату с продавленным диваном и жестяной кружкой на подоконнике. — Вы, батюшка, не волнуйтесь, — сказал Строганов в первый вечер. — Мы аккуратно. Ничего не повредим. — Дай-то Бог, — ответил отец Андрей и перекрестился на темный угол, где висела копеечная икона Николы. Работа началась на второй день. Сначала расчищали южный придел — там стена угрожающе вспучилась. Потом перешли в центральный неф. И только на четвертый день бригадир, мужик с татуировками на пальцах, по кличке Кузя, крикнул из алтаря: — Дим, глянь! Тут под досками что-то. Строганов спустился по шатким лесам. В алтарной апсиде, за щитами из горбыля, которыми кто-то когда-то загородил стену, обнаружилась ниша. В нише — темный прямоугольник. Икона. Она была большого письма, почти в рост человека. Время превратило краски в единую черно-бурую корку, но кое-где еще угадывались линии — складки мафория, лик, Младенец на левой руке. Стекло киота треснуло наискось, и под трещиной набилась пыль, паутина, мелкая труха от жуков-точильщиков. — Ого, — сказал Строганов, доставая фонарик. — Судя по пропорциям — семнадцатый век. Может, и раньше. Надо показать отцу Андрею. 2 Отец Андрей пришел не сразу. Он заканчивал исповедь. Единственная прихожанка глухая старуха Клавдия говорила что-то долго и неслышно, и священник терпеливо кивал, хотя солнце уже садилось и вечерняя прохлада заползала в храм сквозь выбитое окно. Когда он спустился в алтарь и увидел икону, лицо его изменилось. Он долго стоял молча, потом перекрестился мелко, часто. — Матерь Божия... — выдохнул он. — Казанская, кажется. Или Смоленская? Не разобрать под копотью. Вы, Дмитрий... вы ее не трогайте. Я позвоню владыке. — Мы только расчистим доступ, — осторожно сказал Строганов. — Без реставрации. Просто уберем мусор. — Хорошо. С Богом. На следующий день Кузя и его напарник Ваня аккуратно сняли щиты, выгребли из ниши вековой сор. Строганов протирал стекло киота сухой мягкой кистью — бережно, как врач у постельного больного. Пыль поднималась облачком, и в луче солнца, пробившемся сквозь дыру в крыше, она казалась золотой. К вечеру стекло стало прозрачнее. Сквозь трещину можно было разглядеть фрагмент лика: глаз, темный и строгий, смотрел прямо на смотрящего. — Жутковатая, — сказал Ваня, крестясь. — Как живая. — Бабкино наследство, — хмыкнул Кузя. — Тьфу. Строганов промолчал. Он сидел на корточках перед иконой, вглядываясь, и чувствовал что-то необъяснимое — не страх, не благоговение, а странное напряжение, будто кто-то смотрит на него в ответ. 3 Утром следующего дня, когда Строганов пришел в храм, у алтаря уже стояли трое: отец Андрей, Клавдия и еще одна женщина — незнакомая, в ситцевом платке, с большим узлом в руках. Оказалось, приехала из соседней деревни, узнала от Клавдии. — Дмитрий, — тихо сказал отец Андрей, — мы сейчас помолимся. Если вы не верующий, можете выйти. — Я подожду в притворе, — ответил Строганов, но почему-то не ушел. Остался у стены, привалившись плечом к холодному камню. Отец Андрей надел епитрахиль — единственное свое облачение, ветхое, штопаное, — и начал читать акафист. Голос его звучал в пустом храме глухо, слова падали в каменный мешок и гасли. Старухи подпевали шепотком, крестились, кланялись. Строганов смотрел на икону. И тогда это случилось. Сначала ему показалось, что просто солнечный луч упал на стекло — ярче, чем обычно. Но луч был один, а свет шел изнутри киота, от самой иконы. Медленно, как проступает фотография в проявителе, на темной поверхности начало проявляться что-то. Не лик — лик оставался темным, почти неразличимым. А поверх него, на стекле, прямо на трещине, возник знак. Крест. Светящийся, золотисто-белый, без единой черточки, будто нарисованный светом. — Господи! — вскрикнула Клавдия и упала на колени. Вторая женщина заплакала. Отец Андрей замолчал на полуслове, глядя на стекло, и руки его опустились. Крест горел ровно, без мерцания. Строганов не мог отвести взгляд. Он чувствовал, как что-то сжимается у него в груди, как подкатывает к горлу ком — не страх, не радость, а что-то другое, для чего у него не было имени. — Матерь Божия... — прошептал отец Андрей. — Матерь Божия, спаси нас. Он опустился на колени перед иконой, уронив епитрахиль на грязный пол. 4 Чудо длилось, по разным оценкам, от десяти минут до получаса. Потом свет начал угасать, истончаться, собираться в точку — и исчез. Стекло киота осталось прежним: треснутым, мутноватым, с пылью по углам. Только трещина, казалось, стала чуть шире, и по краям ее теперь блестели крошечные искры — как слюда на зимней дороге. Никто не проронил ни слова. Отец Андрей поднялся с колен, машинально перекрестил икону и повернулся к Строганову. Тот стоял бледный, без очков — он снял их и тёр переносицу. — Вы видели? — спросил священник. — Не знаю, — хрипло ответил Строганов. — Я... у меня галлюцинации? Свет в глаза ударил? — Не ударил. Воссиял. — Это одно и то же. — Нет, Дмитрий. Не одно. Они помолчали. Клавдия все стояла на коленях и мелко тряслась. Вторая женщина — ее звали Матрёна — вытерла лицо платком и сказала: — Батюшка, я в Расее за шестьдесят лет такого не видала. Как же теперь? Может, людям сказать? — Не надо, — твердо ответил отец Андрей. — Пока не надо. Мы сами не знаем, что это было. Господь знамения дает — но не для газет. Для души. Он посмотрел на Строганова. — А вы? Вы что скажете? — Я ничего не понимаю, — честно признался тот. — Но... я это видел. 5 В последующие дни Строганов не мог работать. Он бродил вокруг храма, курил, сидел на крыльце и смотрел, как вороны садятся на крест колокольни. Он пытался найти объяснение: оптический обман, отражение, игра света в трещине стекла, преломление лучей на пылинках. Все это было глупо, и он это знал. Он был архитектором-реставратором, он разбирался в оптике и физике, но ни один закон физики не объяснял золотистый крест, который светился изнутри и не отбрасывал тени. Вечером третьего дня он зашел в храм. Случайно, просто потому, что дверь была открыта. Внутри было темно, пахло ладаном и сыростью. Еле теплилась лампадка перед иконой Спаса, которую отец Андрей повесил у входа. Строганов подошел к алтарю, остановился перед киотом. Ничего не светилось. Икона смотрела на него черными провалами глаз. — Зачем Ты мне показался? — спросил он шепотом. Тишина. — Я не верю. Понимаешь? Я не... не умею. И вдруг он заплакал. Сел прямо на пыльный пол, обхватил голову руками и заплакал — в первый раз за много лет. Он плакал о том, что жизнь его была пустой, о том, что он никого не любил по-настоящему, о том, что мать, умершая пять лет назад, так и не дождалась от него ни одного доброго слова. Он плакал о своей гордыне, о насмешках над верующими, о том, что считал себя умнее всех, а оказался просто слепым. — Прости, — сказал он в пустоту. — Прости, Господи. Не знаю, кому говорю. Просто прости. 6 Отец Андрей нашел его через час. Строганов сидел на том же месте, прислонившись спиной к стене, и молча смотрел на икону. Лицо его было мокрым, но спокойным. — Батюшка, — сказал он, — а можно мне креститься? — Можно, — ответил отец Андрей после паузы. — Но лучше сначала поговорить. — Я хочу. — А зачем? — Не знаю. — Строганов помолчал. — Знаю. Потому что там — правда. Я ее видел. Я не знаю, как это назвать, но это правда. Я не могу теперь жить как раньше. Священник сел рядом, вздохнул тяжело. — Дима, — сказал он впервые по имени, — чудо — это не билет в рай. Это только дверь. А войти ты должен сам. Идти придется долго. И падать. И сомневаться. И снова вставать. — Я знаю. — Нет, не знаешь. Но Господь даст. Если ты действительно хочешь. Они замолчали. За окном храма темнело, и в выбитое окно залетел ветер — прохладный, с запахом полыни и дальней грозы. — Я остаюсь, — сказал Строганов. — До конца работ. И дольше, если позволите. — Позволю, — сказал отец Андрей и перекрестил его. — С Богом. 7 Клавдия умерла через три недели. Тихо, во сне. Перед смертью она попросила причаститься, и отец Андрей пришел к ней в избушку на краю Заречья. Она была спокойна, даже весела. — Батюшка, а икону-то не убирайте, — сказала она. — Пусть стоит. Она нам всем нужна. — Будет стоять, — ответил священник. Похоронили Клавдию на погосте за храмом. Строганов выкопал могилу вместе с Кузей — тот ворчал, но копал. После похорон он долго стоял у свежего холмика, потом достал сигарету, посмотрел на нее, зачем-то закурил и тут же затушил о подошву. — Ладно, — сказал он сам себе. И пошел в храм — помогать отцу Андрею разбирать завалы в ризнице. 8 Турист, тот самый случайный человек, который был в храме в день чуда, оказался журналистом из Екатеринбурга. Звали его Алексей. Он путешествовал по Золотому кольцу на попутках, собирал материал для блога о провинциальной архитектуре. Увидел светящийся крест — и снял его на телефон. Видео получилось мутным, почти ничего не разобрать, но он все равно выложил в Сеть. Подписал: «В заброшенном храме под Рязанью — чудо?» Через два дня ролик набрал три тысячи просмотров. Через неделю — пятьдесят. В Заречье начали приезжать люди. Отец Андрей встречал их настороженно. Он не запрещал смотреть на икону, но просил не шуметь, не ставить свечи на леса, не трогать руками стекло. Кто-то приезжал и уезжал разочарованный — они хотели фейерверка, а видели просто старую икону в треснутом киоте. Кто-то стоял на коленях часами. Одна женщина из Рязани, вся в черном, припала к стеклу и заплакала так, что Строганов испугался — не случилось бы с ней чего. Она потом рассказала: у нее сын пропал на СВО, полгода без вести. А здесь, у этой иконы, она вдруг почувствовала, что он жив. Через месяц действительно позвонили — сын нашелся, в госпитале, без ноги, но живой. 9 Строганов не уехал, когда работы закончились. Он остался в Заречье, снял комнату у Матрёны, помогал отцу Андрею по хозяйству: чинил крышу, колол дрова, водил старенькую церковную «Ниву». Крестился он не сразу — только через полгода, на Пасху. Отец Андрей крестил его в том же храме, у той же иконы. Стекло киота по-прежнему было треснутым и мутным, но теперь Строганову казалось, что сквозь трещину пробивается свет — незримый, теплый. Однажды вечером, когда в храме никого не было, он подошел к иконе и долго стоял молча. Потом тихо сказал: — Спасибо. И ему показалось, или в самом деле на мгновение стекло чуть-чуть посветлело? Он не стал проверять. Вышел на паперть, глубоко вдохнул весенний воздух, пахнущий оттепелью и прелой листвой. На небе зажигались первые звезды. — Господи, — сказал он впервые вслух, не молитвой, а просто разговором, — я ничего не умею. Но Ты-то умеешь. Вот и делай со мной что хочешь. В ответ — только тишина. Но тишина была живая. Всецарица в палате 1 Хоспис «Тихая пристань» стоял на окраине областного города, за бетонным забором, среди чахлых берез. Трехэтажное здание бывшей больницы, выкрашенное бледно-желтой краской, напоминало больного в застиранной пижаме. Внутри пахло лекарствами, кипятком и чем-то сладковатым — тем особым запахом, который бывает только там, где люди доживают последние дни. Ирина Викторовна Кузьмина поступила сюда в конце ноября. Четвертая стадия рака поджелудочной железы, метастазы в печень и легкие. Химию прекратили за три месяца до этого: бесполезно. Врачи в онкодиспансере говорили с ней вежливо и отстраненно, как с вещью, которую пора списывать. Сын, сорокалетний Алексей, привез ее в хоспис сам. Он был человеком занятым, начальником отдела в администрации города, и смотрел на мать с той смесью вины и раздражения, которая бывает у детей, когда родители становятся обузой. — Мам, здесь хорошо, — сказал он, поправляя подушку. — Тут уход, врачи. Я буду навещать. Ирина Викторовна кивнула. Она уже не спорила. Силы уходили с каждым днем, как вода из прохудившегося ведра. Ей было шестьдесят два года, всю жизнь она проработала бухгалтером в сельсовете, одна подняла сына, похоронила мужа — тот запил и умер, когда Алёшке было двенадцать. Теперь она лежала на больничной койке, смотрела в потолок и думала об одном: неужели это всё? Ради чего? 2 Соседка по палате — двухместной, с синими шторами и казенными тумбочками — появилась через три дня. Звали ее Анна Петровна, бывшая учительница начальных классов, семьдесят лет. Рак легких. Она зашла сама, с небольшой сумкой в руке, улыбнулась Ирине Викторовне как старой знакомой и сказала: — Ну, здравствуй, соседка. Давай знакомиться. Аня я. — Ирина. — Тяжело тебе, Ирина? — Тяжело, — ответила та честно. — Мне тоже. Но мы еще поживем. Ты не смотри, что тут хоспис. Господь милостив. Ирина Викторовна не ответила. Она никогда не была верующей — в советское время креститься боялась, потом как-то не до того было. Сын вырос, икона в красном углу висела — маленькая, дешевенькая, доставшаяся от свекрови. Но Ирина Викторовна ни разу к ней не приложилась. Стояла как мебель. Анна Петровна была другой. Каждое утро она вставала, насколько позволяли силы, умывалась, расчесывала редкие седые волосы и читала молитвы — тихо, по памяти, чуть шевеля губами. На тумбочке у нее стояла маленькая икона в киоте. Ирина Викторовна сначала разглядывала ее мельком — обычная Богородица с Младенцем. Но потом заметила, что Анна Петровна часто смотрит именно на эту икону, не просто молится, а именно смотрит, будто ждет ответа. — Что за икона? — спросила она однажды. — Всецарица, — ответила Анна Петровна. — Целительница от рака. Ее в Греции почитают, у нас в Москве, в Новоспасском монастыре, есть список. Говорят, помогает. — Помогает? — А ты как думаешь? — Анна Петровна внимательно посмотрела на нее. — Я уж три года с этим диагнозом. Сказали — три месяца. А я вот хожу еще. Не быстро, но хожу. — Химия? Облучение? — И химия, и молитва. — Анна Петровна помолчала. — Знаешь, Ирина, когда врач говорит, что все, конец, тут волей-неволей задумаешься. Я в молодости не верила. Дочку крестила, а сама нет. А как заболела — пришла в храм. Упала на колени и сказала: «Господи, если Ты есть — помоги. Не мне, мне уже все равно. Дочке моей помоги, внукам». — И что? — И тихо стало на душе. Понимаешь? Не чудо, не исцеление, а просто — тихо. И страха нет. А когда страха нет, и жить легче. 3 Прошла неделя. Ирина Викторовна худела на глазах, лицо ее стало землистым, глаза запали. Она почти перестала есть — только пила воду и бульон. Сын приезжал два раза: посидел полчаса, поговорил о делах, оставил пакет с фруктами и уехал. Фрукты остались лежать на тумбочке — Ирина Викторовна не могла их жевать. Анна Петровна, наоборот, держалась бодро. Кашляла, но ходила по коридору, опираясь на палочку, разговаривала с медсестрами, шутила. — Ты смотри какая я живучая, — смеялась она. — Не берет меня смерть. Но в конце второй недели Анна Петровна слегла. Кашель усилился, появилась одышка. Врач сказал что-то невнятное про прогрессирование. Анна Петровна слушала, кивала, а потом повернулась к Ирине Викторовне: — Ирина, возьми мою икону. — Зачем? — Возьми. — Голос Анны Петровны был слабым, но твердым. — Я чувствую, что скоро. А ты еще поживешь. Молодая ты. — Какая молодая — шестьдесят два. — Молодая. Поверь мне. — Анна Петровна протянула руку к тумбочке, сняла икону и вложила в ладонь Ирины Викторовны. — Поставь себе. Молись. Не умеешь — просто говори: «Матерь Божия, помоги». Она услышит. Ирина Викторовна хотела отказаться, но рука сжалась сама собой. Киот был теплым — от лампадки, которую Анна Петровна зажигала каждый вечер. Стекло — чистое, без пылинок. — Спасибо, — сказала она тихо. — Не за что. — Анна Петровна закрыла глаза. — Не за что, милая. 4 Анна Петровна умерла через два дня. Рано утром, когда Ирина Викторовна спала. Она проснулась от тишины — той особенной тишины, когда рядом нет чужого дыхания. Повернула голову — соседняя койка была пуста, простыни убраны, тумбочка вытерта. Только маленькая лампадка еще теплилась на подоконнике — Ирина Викторовна забыла ее погасить. Она заплакала. Негромко, по-старушечьи, уткнувшись в подушку. Плакала о том, что хороший человек ушел, о том, что она осталась одна, о том, что скоро и ей — туда же. А потом посмотрела на икону, стоявшую теперь на ее тумбочке. Маленькая Всецарица смотрела на нее строго и печально. — Не умею я молиться, — прошептала Ирина Викторовна. — Совсем не умею. Но вечером, когда медсестра принесла укол и ушла, она взяла икону в руки, подержала, потом поставила обратно и сказала: — Матерь Божия... если Ты правда есть... помоги. Ничего не случилось. Потолок оставался белым, запах лекарств — таким же, боль в животе — никуда не делась. Но Ирина Викторовна почему-то почувствовала облегчение. Как будто кто-то тяжелый сошел с плеч. Она уснула. И проспала всю ночь без снов — впервые за долгое время. 5 Через неделю приехал онколог из областного центра — молодая женщина в дорогом пальто, с планшетом в руках. Она просмотрела историю болезни, сделала УЗИ, взяла анализы. Потом пришла в палату и сказала: — Ирина Викторовна, у меня для вас новость. Необъяснимая. — Какая? — Ирина Викторовна испугалась. — Мне осталось совсем... — Нет. — Врач помолчала. — Опухоль уменьшилась. Значительно. На сорок процентов. Метастазы в легких почти исчезли. Я не знаю, как это объяснить. Лечения вы не получали. — Как... не получала? Мне же уколы делали. — Обезболивающие и поддерживающие. Цитостатики не назначались — бесполезно было. — Врач села на край койки. — Я перешлю ваши снимки в Москву, на консилиум. Но, честно говоря... такого я еще не видела. Ирина Викторовна молчала. Она смотрела на свои руки — исхудавшие, с синими венами, но уже не такие желтые, как неделю назад. Потом перевела взгляд на икону. — Доктор, — сказала она, — а чудеса бывают? Врач — умная, прагматичная, в третьем поколении медик — хотела ответить что-то про спонтанную ремиссию и особенности иммунной системы. Но посмотрела в глаза Ирины Викторовны и вдруг осеклась. — Не знаю, — сказала она тихо. — Может быть. 6 Слух о чуде разошелся по хоспису быстро. Медсестры перешептывались, санитарки крестились, пациенты в других палатах начали заглядывать к Ирине Викторовне — посмотреть на икону, попросить поставить свечку. Кто-то просил разрешения приложиться. Ирина Викторовна сначала растерялась, потом привыкла. — Вы не знаете, где такую купить? — спросила женщина из третьей палаты, худая, с обритой головой. — Не знаю, — ответила Ирина Викторовна. — Мне соседка подарила. Перед смертью. — Счастливая вы. — Не счастливая. — Ирина Викторовна помолчала. — Живая. Но самым тяжелым был визит сына. Алексей приехал через десять дней, после того как позвонил врач и сказал о ремиссии. Он влетел в палату раскрасневшийся, с букетом цветов — первый раз за все время. — Мам! Ты представляешь? Это же чудо! Надо в газету написать, в телевизор позвонить! Ирина Викторовна смотрела на него и видела не сына, а чужого человека. Вечно спешащего, вечно занятого, который привез ее сюда как ненужную вещь, а теперь вдруг оживился. — Не надо в газету, — сказала она. — Как не надо? Такая история! Ты просто лежала, ничего не делала — и вдруг рак прошел! Это сенсация! — Это не сенсация. — Голос Ирины Викторовны стал жестким. — Это икона. И молитва. Не моя — Анны Петровны, царствие ей небесное. А ты... ты бы хоть раз приехал. Не с цветами, а просто. Поговорить. Алексей сник. Положил цветы на тумбочку, сел на стул. Помолчал. Потом прознес: — Мам, я работаю. У меня дела. — Дела... — Ирина Викторовна закрыла глаза. — Поезжай, Алёша. Не надо тебе тут. Приедешь, когда настоящим станешь. Он уехал обиженный. И не появлялся две недели. 7 В больницу пришла журналистка из районной газеты — молоденькая, с диктофоном. Узнала от медсестры. Ирина Викторовна отказалась разговаривать. — Не хочу, — сказала она. — Не для газет это. — Но люди должны знать! — воскликнула журналистка. — Столько больных, столько отчаявшихся. А тут — исцеление! — А вы видели, как люди умирают? — спросила Ирина Викторовна. — Видели? Я видела. Анна Петровна рядом со мной умерла. Хорошая была, верующая. И что же — она хуже меня? Почему ей не помоглось, а мне помоглось? Не знаете? И я не знаю. — Она замолчала, потом добавила: — Идите. И не пишите. Грех это — из чуда фарс делать. Журналистка ушла ни с чем. 8 Ирина Викторовна выписалась через месяц. Полностью ремиссия — так записали в выписке. Под вопросом. Врачи пожимали плечами, говорили «наблюдаться», «контроль через три месяца». Она собрала свои вещи — немного, пакет, — взяла икону и вышла из хосписа. На улице было холодно, мартовский ветер гнал по асфальту позёмку. Сын обещал приехать, но опоздал на час. Она стояла у входа, куталась в старенькое пальто и смотрела на серое небо. — Господи, — сказала она тихо, — зачем мне эта жизнь? Сыну я не нужна. Работы нет. Здоровья — вполовину. Зачем? Небо молчало. Но на душе было спокойно — то самое спокойствие, о котором говорила Анна Петровна. — Ладно, — сказала Ирина Викторовна. — Раз Ты решил — значит, надо. Алексей подъехал через пятнадцать минут. Он был хмурым, нервным, но поцеловал мать в щеку и открыл дверь машины: — Поехали, мам. Ко мне? Поживешь пока? — Нет, — сказала Ирина Викторовна. — Отвези меня домой. В Заречье. — Зачем? Там же холодно, никого. — А там икона моей свекрови висит. Старая. Я перед ней ни разу не молилась. Пора. Алексей хотел возразить, но посмотрел на мать — на ее спокойное, просветленное лицо — и не стал. 9 Через три месяца Ирина Викторовна уехала в монастырь. Не в большой, не в известный — в маленькую женскую обитель в лесах под Костромой, где жили пять старых монахинь и игуменья, сухая, как палка. Она написала сыну письмо: «Алёша, не ищи меня. Я на месте. Икону Всецарицы оставляю в зареченской церкви — отцу Андрею передай. За меня не бойся, мне хорошо. Прости, что не такой матерью была, как надо. Господь тебя храни». Сын приехал в монастырь через неделю. Игуменья встретила его на пороге, выслушала и сказала: — Ирина у нас. Но видеться она с вами не хочет. Сказала — передайте, что она молится. И что вы прощены. — Прощен? За что? — А вы спросите у себя. Алексей потоптался у ворот и ушел. Он больше не приезжал. Но, говорят, каждое воскресенье стал ходить в храм — в тот, что в Заречье. Ставил свечку перед Всецарицей и стоял молча, опустив голову. 10 А сама Ирина Викторовна прожила еще двенадцать лет. Умерла тихо, во сне, в своей келье. Перед смертью исповедалась, причастилась и попросила похоронить рядом с монастырской стеной, без памятника — только простой крест. Настоятельница спросила: — Ирина, а ты знаешь, почему Господь тебя спас тогда? — Не знаю, матушка, — ответила Ирина Викторовна. — Но, наверное, не для меня одной. Может, для Алёшки. Может, для тех, кто потом икону увидит. Не нам это знать. — Она закрыла глаза и улыбнулась. — А я рада, что просто жила. Долго. И не одна. Икона Всецарица так и осталась в зареченском храме. Отец Андрей поставил ее в приделе, зажег перед ней неугасимую лампаду. И люди шли и шли. Не за чудом. Просто постоять, помолчать, приложиться к холодному стеклу киота. И уходили тихие, с непривычным светом в глазах.