Чему на самом деле учит детская литература и почему взрослые это забывают

Дет­ская ли­те­ра­ту­ра — это не про­сто кни­ги «для ма­лы­шей». Это це­лая все­лен­ная, в ко­то­рой ре­бё­нок де­ла­ет пер­вые шаги к по­ни­ма­нию мира и са­мо­го себя. Здесь сло­ва ста­но­вят­ся не про­сто зву­ка­ми, а вол­шеб­ны­ми клю­ча­ми, от­кры­ва­ю­щи­ми две­ри в чув­ства, во­об­ра­же­ние и смысл. Че­рез ис­то­рию, сказ­ку или смеш­ной диа­лог ре­бё­нок впер­вые встре­ча­ет­ся с кра­со­той язы­ка, с об­ра­зом, за ко­то­рым пря­чет­ся жизнь, с эмо­ци­ей, ко­то­рая мо­жет быть и ра­дост­ной, и тре­вож­ной.

Эти кни­ги учат ви­деть — не гла­за­ми, а серд­цем. Они по­мо­га­ют раз­ли­чать доб­ро и зло не по­то­му, что так ска­за­но в мо­ра­ли, а по­то­му что ре­бё­нок сам чув­ству­ет , где прав­да, а где нет. От про­сто­ты к глу­бине: Ча­ру­шин Ев­ге­ний Ча­ру­шин — один из тех ред­ких ав­то­ров, кто умел го­во­рить с ре­бён­ком так, как буд­то смот­рел ему пря­мо в гла­за.

Без «ум­ны­х» слов, без снис­хо­ди­тель­но­сти, без же­ла­ния чему-то на­учить. Он про­сто жил ря­дом с ма­лень­ким чи­та­те­лем — на­блю­дал, удив­лял­ся, ра­до­вал­ся вме­сте с ним. Его рас­ска­зы о зве­ря­тах — буд­то ды­ха­ние леса: ко­рот­кие, но на­пол­нен­ные жиз­нью. В них слыш­но, как шур­шит тра­ва, как ды­шит ще­нок, как тихо сту­чит серд­це зай­чон­ка.

«Ще­нок ма­лень­кий, се­рень­кий, лап­ки ко­рот­кие, хво­стик крюч­ком. Смеш­ной, как мя­чик, — ка­тит­ся, спо­ты­ка­ет­ся, опять бе­жи­т», — пи­сал Ча­ру­шин. А где-то даль­ше, в дру­гом рас­ска­зе, лось смот­рит доб­ры­ми гла­за­ми, буд­то спра­ши­ва­ет: «Не тро­нешь?» — и в этом про­стом во­про­се боль­ше че­ло­веч­но­сти, чем в де­сят­ке “взрос­лых” книг.

Ча­ру­шин не вы­во­дил мо­раль в сво­их сти­хах, не пря­тал­ся за вы­со­кие сло­ва. Он знал: ре­бён­ку не нуж­но объ­яс­нять, где доб­ро, а где зло — он и так чув­ству­ет. Нуж­но лишь по­ка­зать мир та­ким, ка­кой он есть — доб­рым, хруп­ким, жи­вым. И по­то­му его тек­сты ды­шат до­ве­ри­ем. Они не тре­бу­ют вни­ма­ния, они его при­тя­ги­ва­ют, как при­тя­ги­ва­ет взгляд того, кто дей­стви­тель­но ви­дит.

Он го­во­рил: «Де­тей нель­зя об­ма­ны­вать — они чув­ству­ют фальшь мгно­вен­но». Смеш­ное как спо­соб ду­мать: Успен­ский С при­хо­дом Эду­ар­да Успен­ско­го дет­ская ли­те­ра­ту­ра буд­то вы­дох­ну­ла — ста­ло мож­но быть неле­пым, го­во­рить непра­виль­но, спо­рить с взрос­лы­ми и при этом оста­вать­ся хо­ро­шим. Его кни­ги раз­ру­ши­ли сте­рео­тип о том, что дет­ская ис­то­рия долж­на быть вос­пи­та­тель­ной.

Успен­ский по­ка­зал: смех тоже вос­пи­ты­ва­ет , толь­ко мяг­че, ум­нее, чест­нее. Его ге­рои — не про­сто при­ду­ман­ные пер­со­на­жи, а от­ра­же­ния че­ло­ве­че­ских ти­пов, жи­вые ар­хе­ти­пы. В Че­бу­раш­ке — рас­те­рян­ность того, кто не зна­ет, кто он и где его дом. В Мат­рос­кине — прак­тич­ность, за ко­то­рой пря­чет­ся страх быть ненуж­ным.

В дяде Фё­до­ре — взрос­лая са­мо­сто­я­тель­ность, гра­ни­ча­щая с оди­но­че­ством. Эти об­ра­зы ста­ли на­род­ны­ми не по­то­му, что они смеш­ные, а по­то­му что в каж­дом из них есть что-то до боли узна­ва­е­мое. Успен­ский го­во­рил с ре­бён­ком на рав­ных. Его язык — лёг­кий, иг­ро­вой, но в нём жи­вёт ува­же­ние. Он не дик­ту­ет, а пред­ла­га­ет по­ду­мать, по­чув­ство­вать, вы­брать.

Че­рез смеш­ное он да­вал воз­мож­ность го­во­рить о том, о чём в обыч­ной жиз­ни стес­ня­ют­ся — о стра­хе, рев­но­сти, оби­де. Имен­но по­это­му его юмор не «для сме­ха», а для по­ни­ма­ния. Он слов­но го­во­рил: мож­но быть глу­пым и доб­рым, мож­но оши­бать­ся и всё рав­но оста­вать­ся со­бой. И, по­жа­луй, в этом — его на­сто­я­щая пе­да­го­ги­ка.

Там, где дру­гие учи­ли мо­ра­ли, Успен­ский да­вал ре­бён­ку пра­во быть жи­вым. Ви­деть дет­ство — быть чи­стым ду­шой Мно­гие ве­ли­кие пи­са­те­ли при­зна­ва­лись: пи­сать для де­тей — по­чти как пи­сать мо­лит­ву. Здесь нель­зя спря­тать­ся за кра­си­вы­ми сло­ва­ми, за слож­ной ме­та­фо­рой или бле­стя­щим сю­же­том. Ре­бё­нок чув­ству­ет — мгно­вен­но и без­оши­боч­но — где ты на­сто­я­щий, а где пы­та­ешь­ся по­нра­вить­ся.

Он не про­стит ску­ки, не по­ве­рит в фальшь и не при­мет мо­ра­ли­за­тор­ства. Для него текст либо жи­вой, либо мёрт­вый — тре­тье­го не дано. Дет­ская ли­те­ра­ту­ра — это не жанр, а со­сто­я­ние души. Это спо­соб­ность взрос­ло­го сно­ва стать ма­лень­ким: удив­лять­ся, сме­ять­ся, за­да­вать «глу­пы­е» во­про­сы, ис­кать доб­ро в каж­дом су­ще­стве.

Это уме­ние быть про­стым, не упро­щая, и го­во­рить ясно, не те­ряя глу­би­ны. В этом ис­кус­стве нуж­но не учить, а слы­шать — са­мо­го ре­бён­ка, мир во­круг, жизнь в её есте­ствен­ной ти­шине. Имен­но по­это­му та­кие раз­ные пи­са­те­ли, как Ча­ру­шин и Успен­ский, буд­то го­во­рят од­ним ды­ха­ни­ем. Пер­вый — ти­хий на­блю­да­тель, вто­рой — ост­ро­ум­ный рас­сказ­чик, но обо­их объ­еди­ня­ет одно: ис­крен­ность.

Они ви­де­ли в ре­бён­ке не «ма­лень­ко­го взрос­ло­го», а са­мо­сто­я­тель­ную лич­ность со сво­им ми­ром, бо­лью и ра­до­стью. Они пи­са­ли не о де­тях, а для них, а зна­чит — с лю­бо­вью, вни­ма­ни­ем и ува­же­ни­ем. И, мо­жет быть, имен­но по­это­му их кни­ги не ста­ре­ют. Ведь ис­крен­ность не зна­ет воз­рас­та. Ве­ли­кое ис­кус­ство со­твор­че­ства На­сто­я­щая дет­ская кни­га — это не на­бор уро­ков, не спо­соб на­учить ре­бён­ка «пра­виль­но жить».

Это преж­де все­го со­твор­че­ство, сов­мест­ное с ре­бён­ком от­кры­тие мира. Она не объ­яс­ня­ет, она не на­став­ля­ет, она при­гла­ша­ет чув­ство­вать: удив­лять­ся, тре­во­жить­ся, сме­ять­ся, со­пе­ре­жи­вать. Ко­гда ре­бё­нок сме­ёт­ся над Мат­рос­ки­ным, ко­гда по­вто­ря­ет смеш­ные фра­зы Че­бу­раш­ки, ко­гда гла­дит по стра­ни­цам щен­ка Ча­ру­ши­на, он не про­сто чи­та­ет ис­то­рию — он про­жи­ва­ет её.

Он учит­ся ра­до­сти, тер­пе­нию, доб­ро­те, узна­ёт, что та­кое страх и со­стра­да­ние, и впер­вые ощу­ща­ет, что кто-то в мире по­ни­ма­ет его так же, как он сам. И имен­но в этом — суть ис­кус­ства. На­сто­я­щая дет­ская кни­га фор­ми­ру­ет душу, она от­кры­ва­ет внут­рен­ний мир ре­бён­ка и по­мо­га­ет ему впер­вые по­чув­ство­вать соб­ствен­ное ме­сто в жиз­ни.

Она учит жить не сло­ва­ми, а ощу­ще­ни­я­ми, и эта ма­гия оста­ёт­ся на всю жизнь. Дет­ская ли­те­ра­ту­ра — это не про­сто сказ­ки и за­бав­ные ис­то­рии. Это осо­бый мир, в ко­то­ром ре­бё­нок впер­вые встре­ча­ет­ся с жиз­нью, учит­ся ви­деть, чув­ство­вать и по­ни­мать себя. Ча­ру­шин учил смот­реть и удив­лять­ся миру че­рез неж­ность и на­блю­да­тель­ность, Успен­ский — сме­ять­ся, ду­мать и быть сво­бод­ным че­рез юмор и ис­крен­ность.

Оба ав­то­ра ви­де­ли в ре­бён­ке лич­ность, а не «бу­ду­ще­го взрос­ло­го», и пи­са­ли для него с лю­бо­вью и ува­же­ни­ем. Имен­но эта ис­крен­ность, вни­ма­ние к внут­рен­не­му миру ре­бён­ка и уме­ние го­во­рить о се­рьёз­ном про­стым язы­ком де­ла­ют дет­скую ли­те­ра­ту­ру на­сто­я­щим ис­кус­ством. Она не учит, а фор­ми­ру­ет душу, остав­ляя в па­мя­ти ре­бён­ка пер­вые кру­пи­цы по­ни­ма­ния мира и себя.

Чте­ние этих книг — не про­сто раз­вле­че­ние, а пер­вый опыт со­пе­ре­жи­ва­ния, пер­вая встре­ча с кра­со­той, доб­ро­той и на­сто­я­щей жиз­нью.