Чужой среди своих в параллельной реальности (заметки о романе Захара Прилепина «Тума»). Часть 2

15-18 ок­тяб­ря со­сто­ит­ся Все­рос­сий­ская на­уч­но-прак­ти­че­ская кон­фе­рен­ция пи­са­тель­ская кон­фе­рен­ция «Боль­шой стиль», ко­то­рую про­во­дит Союз пи­са­те­лей Рос­сии. «Боль­шой стиль» – это не про­сто раз­го­вор о ли­те­ра­тур­ном про­из­ве­де­нии, а по­пыт­ка со­ци­о­куль­тур­но­го осмыс­ле­ния ре­аль­но­сти и про­ек­ти­ро­ва­ние бу­ду­ще­го на­шей ци­ви­ли­за­ции. Мы от­кры­ва­ем этот раз­го­вор ста­тьёй Ана­то­лия Ни­ко­ла­е­ви­ча Ан­дре­ева о ро­мане За­ха­ра При­ле­пи­на «Ту­ма».

По­дроб­нее о «Боль­шом сти­ле» чи­тай­те тут Все кни­ги За­ха­ра При­ле­пи­на на «Ли­трес» Ан­дре­ев А. Н. док­тор фи­ло­ло­ги­че­ских наук, про­фес­сор, член Со­ю­за пи­са­те­лей Рос­сии Хвост ви­ля­ет со­ба­кой. Что тут по­де­ла­ешь? Что яв­ля­ет­ся без­услов­но силь­ной сто­ро­ной ро­ма­на (из­да­тель­ство обо­зна­чи­ло жанр как «эпи­че­ский ро­ман»)?

Стиль. Дар изоб­ра­зи­тель­но­сти и вы­ра­зи­тель­но­сти явно пре­ва­ли­ру­ет над да­ром кон­цеп­ту­аль­ным, хотя ка­жет­ся, что на­обор­от . В свое вре­мя А. Ах­ма­то­ва очень точ­но оха­рак­те­ри­зо­ва­ла ро­ман в сти­хах А. С. Пуш­ки­на как «воз­душ­ную гро­ма­ду». «Ев­ге­ний Оне­гин», неве­ро­ят­но слож­ный по кон­цеп­ции (фи­ло­соф­ско-ан­тро­по­ло­ги­че­ской и со­ци­аль­ной), про­из­во­дит впе­чат­ле­ние лег­ко­сти и воз­душ­но­сти, ка­жет­ся неве­со­мым и па­ря­щим, «лег­ко­мыс­лен­ны­м», не за­ум­ным, а ост­ро­ум­ным – и все бла­го­да­ря изящ­но­сти и без­дон­ной глу­бине фор­му­ли­ро­вок.

Тя­же­ло­вес­ность фи­ло­со­фии об­ман­чи­во за­ву­а­ли­ро­ва­на сти­лем (хотя на са­мом деле «а­жур» сти­ля яв­ля­ет­ся фор­мой су­ще­ство­ва­ния «гро­ма­ды»). Так вот ро­ман За­ха­ра При­ле­пи­на – сра­зу, без оби­ня­ков – хо­чет­ся на­звать «гро­мад­ной воз­душ­но­стью», то есть «воз­душ­ной гро­ма­дой» на­обор­от. Ка­жет­ся, что идей­ная кон­струк­ция мно­го­мер­на, про­ти­во­ре­чи­ва и глу­бо­ка, а на са­мом деле все ров­но на­обор­от: мыс­лей, пе­ре­те­ка­ю­щих (или за­мер­ших в мо­мен­те пе­ре­те­ка­ния) в идеи, мно­го, а кон­цеп­ту­аль­ность, в ли­те­ра­ту­ре все­гда свя­зан­ная с пер­со­но­цен­три­че­ским на­ча­лом, не тя­нет на гро­мад­ность и уни­вер­саль­ность.

Ра­нее в сво­ей ли­те­ра­ту­ро­вед­че­ской прак­ти­ке по­доб­ную ха­рак­те­ри­сти­ку я при­ме­нил по от­но­ше­нию к ро­ма­ну «Ма­стер и Мар­га­ри­та» М. А. Бул­га­ко­ва. «Воз­душ­ная гро­ма­да», в моем по­ни­ма­нии, это не оце­ноч­ное суж­де­ние; это ука­за­ние на «ро­до­вую осо­бен­ность дис­кур­са», а во­все не на недо­ста­ток ро­ма­на. Нель­зя же, на са­мом деле, счи­тать недо­стат­ком ро­ма­на то, что он не на­столь­ко ве­лик-гро­ма­ден, как кому-то хо­те­лось бы.

Труд­но ска­зать, ка­кое ме­сто зай­мет «Ту­ма» в ве­ли­кой рус­ской ли­те­ра­ту­ре; с уве­рен­но­стью мож­но ска­зать пока толь­ко одно: это бли­ста­тель­но на­пи­сан­ный в сво­ей ори­ги­наль­ной по­э­ти­ке текст. В рус­ской ли­те­ра­ту­ре до­ста­точ­но мно­го про­из­ве­де­ний по­доб­но­го типа, где дар фор­му­ли­ро­вать смыс­лы блед­не­ет пе­ред да­ром вы­ра­зи­тель­но­го опи­са­ния. Фор­ма пре­ва­ли­ру­ет над со­дер­жа­ни­ем.

Хвост на­чи­на­ет ви­лять со­ба­кой. Что тут по­де­ла­ешь? А ни­че­го не надо де­лать. Это не си­ту­а­ция, тре­бу­ю­щая цен­зу­ри­ро­ва­ния или вме­ша­тель­ства. Ско­рее, мы име­ем дело с есте­ствен­ным по­ряд­ком ве­щей. Это нор­маль­ная си­ту­а­ция для всей ми­ро­вой ли­те­ра­ту­ры. Либо яр­кий стиль, вы­ра­жа­ю­щий глу­би­ну со­дер­жа­ния, либо яр­кий стиль, скры­ва­ю­щий от­сут­ствие глу­бо­ко­го со­дер­жа­ния, если не пу­сто­ту.

«Зо­ло­той век» рус­ской ли­те­ра­ту­ры куль­ти­ви­ро­вал управ­ле­ние смыс­ла­ми че­рез стиль; «се­реб­ря­ный век» в зна­чи­тель­ной сте­пе­ни «отъ­еди­ни­л» стиль от со­дер­жа­ния, куль­ти­ви­руя стиль ради сти­ля. По край­ней мере – ис­кус­но за­ву­а­ли­ро­вал жест­кую за­ви­си­мость сти­ля от со­дер­жа­ния. Се­год­ня каж­дый зна­чи­тель­ный пи­са­тель так или ина­че вы­нуж­ден ис­кать свой уни­каль­ный ре­цепт спла­ва «з­ла­та-се­ребра».

Даже «кевла­ро­вый век» (те, кто в теме, меня пой­мут, кому надо – за­гуг­лят) – это сплав зо­ло­та­се­реб­ра . Даже же­леZ­ный. Лю­бой. От это­го вы­зо­ва ли­те­ра­ту­ры не укло­нить­ся ни­ко­му: ни ве­ли­ким, ни по­пу­ляр­ным. Каж­дый пи­са­тель ищет свой уни­каль­ный сплав – необ­щий в об­щем веке. А сей­час об­ра­тим­ся к за­ко­но­мер­но­сти, вы­ра­жа­ю­щей «жест­кую за­ви­си­мо­сть»: чем ярче стиль – тем про­ще по­до­брать клю­чи к ори­ги­наль­ной по­э­ти­ке (хотя ка­жет­ся, что все ров­но на­обор­от; се­реб­ря­но­го века па­ра­докс-с, одна из ос­но­во­по­ла­га­ю­щих тра­ди­ций рус­ской ли­те­ра­ту­ры).

В ро­мане, стро­го го­во­ря, ни­че­го не про­ис­хо­дит из того, что долж­но про­ис­хо­дить в ро­мане. (Да и ро­ман ли «Ту­ма»? К это­му непразд­но­му во­про­су мы еще вер­нем­ся. Пока же бу­дем на­зы­вать кни­гу так, как ука­за­но в тит­рах.) Сте­пан Ра­зин, 27 лет от роду, на­хо­дит­ся в пле­ну в Азо­ве у «осма­но­в», у яны­чар – по­ка­ле­чен­ный, изу­ве­чен­ный (ему «то­пор­ко­м» раз­би­ли го­ло­ву, по­ло­ма­ли руки и ноги), бук­валь­но со­би­ра­е­мый по ча­стям ле­ка­рем-гре­ком.

С это­го на­чи­на­ет­ся ро­ман. При этом плен­ник ста­ра­тель­но, с ка­кой-то тай­ной, неоче­вид­ной це­лью вспо­ми­на­ет свою жизнь до пле­на, про­шед­шую в ка­за­чьей ста­ни­це Чер­кас­ской. Фраг­мен­ты неспеш­ной при­чуд­ли­вой жиз­ни в пле­ну и бы­тия до пле­на пе­ре­пле­та­ют­ся, спле­та­ясь в ту­гую плеть, на­хо­дя­щу­ю­ся в ру­ках же­сто­ко­го Хро­но­са.

Ком­по­зи­ци­он­но пла­сты вре­ме­ни бук­валь­но сви­ва­ют­ся (об­ра­зуя ком­по­зи­ци­он­ный «кар­кас» тек­ста). Мы по­ни­ма­ем, по­че­му Сте­пан стал та­ким, как стал. Он – по­рож­де­ние сво­ей сре­ды. Ее сле­пок. В нем нет ни­че­го лич­но­го; вер­нее, его ин­ди­ви­ду­аль­ные чер­ты толь­ко под­чер­ки­ва­ют в нем все­об­щее на­ча­ло. Как и при ка­ких об­сто­я­тель­ствах Сте­пан по­пал в плен в Азов (Аз­дак, по ту­рец­ки), мы узна­ем толь­ко в Гла­ве седь­мой (все­го в ро­мане во­семь глав), бли­же к фи­на­лу по­вест­во­ва­ния.

Об­сто­я­тель­ства были та­кие. Сте­па­на пре­дал Ту­тай, ока­за­чив­ший­ся, ка­за­лось бы, но­га­ец. «При­вёл но­гай­ских лю­дей, по сго­во­ру». Бли­же к кон­цу ро­ма­на Сте­пан «в­стре­тил ан­ге­ла»: был чу­дес­ным об­ра­зом спа­сен. По­лу­ча­ет­ся: Сте­пан на­хо­дил­ся в пле­ну, про­жи­вая при этом свою преж­нюю жизнь, слов­но го­то­вясь к смер­ти.

Или – к дру­гой жиз­ни? В вос­по­ми­на­ни­ях мы ви­дим тща­тель­но вы­пи­сан­ный быт, бук­валь­но: бы­то­пи­са­ние; мы ви­дим опи­са­ние нра­вов, нра­во­опи­са­ние. Сре­да, в ко­то­рой фор­ми­ру­ет­ся глав­ный ге­рой, пре­вра­ща­ясь при этом в эле­мент сре­ды, явно важ­нее для по­вест­во­ва­те­ля, чем за­ко­ны фор­ми­ро­ва­ния кар­ти­ны мира ге­роя. Смыс­лы мало и сла­бо участ­ву­ют в ста­нов­ле­нии ха­рак­те­ра ге­роя.

Вот по­че­му сю­жет (че­ре­да со­бы­тий, вли­я­ю­щих на ми­ро­воз­зре­ние) иг­ра­ет да­ле­ко не глав­ную роль; вот по­че­му пси­хо­ло­гизм как «ме­ха­низ­м» внут­рен­не­го пре­об­ра­зо­ва­ния ге­роя тоже не осо­бо не вос­тре­бо­ван (хотя и за­ме­тен: куда ж без него в ли­те­ра­ту­ре со­вре­мен­ной). На чем дер­жит­ся текст та­ко­го, это­ло­ги­че­ско­го (нра­во­опи­са­тель­но­го), типа? Ис­клю­чи­тель­но на ком­по­зи­ции как эле­мен­те сти­ля «гро­ма­ду» при­ле­пин­ско­го тек­ста не удер­жать; текст дер­жит­ся, в первую оче­редь, на лек­си­ко-мор­фо­ло­ги­че­ском и ин­то­на­ци­он­но-син­так­си­че­ском «о­сто­ве»: имен­но та­кая сти­ле­вая ком­би­на­ция яв­ля­ет­ся сти­ле­вой до­ми­нан­той.

Убе­ри­те та­кую лек­си­ку и та­кой син­так­сис – и текст раз­ва­лит­ся, ис­чез­нет. С по­мо­щью по­доб­ных – ли­ри­че­ских, по сути, – сти­ле­вых средств «гро­мад­но­сть» смыс­лов не со­здашь; зато есть воз­мож­ность со­здать впе­чат­ля­ю­щую «гро­мад­ную воз­душ­но­сть». Преж­де все­го бро­са­ет­ся в гла­за та­кой при­ем: вир­ту­оз­ное жон­гли­ро­ва­ние несколь­ки­ми де­сят­ка­ми диа­лек­тиз­мов и ар­ха­из­мов, непо­нят­ных со­вре­мен­но­му чи­та­те­лю (но об их зна­че­нии лег­ко мож­но до­га­ды­вать­ся из кон­тек­ста).

Ка­за­лось бы, они долж­ны утя­же­лять текст (при­хо­дит­ся пе­ре­во­дить со ста­ро­го рус­ско­го на со­вре­мен­ный рус­ский); од­на­ко глав­ная функ­ция у это­го при­е­ма иная: ар­ха­из­мы в связ­ке с син­так­си­сом «ста­рят» текст, при­да­вая ему, опять же, эк­зо­ти­че­скую «вин­таж­но­сть» и вы­ра­зи­тель­ность. При этом сама тех­но­ло­гия ак­ту­а­ли­за­ции ре­тро вос­при­ни­ма­ет­ся уже как при­ем со­вре­мен­ный. В ос­нов­ном ста­ры­ми име­на­ми на­зы­ва­ет­ся пред­мет­ный, вещ­ный мир, мира быта, а не мир по­ня­тий или мо­раль­но-пси­хо­ло­ги­че­ских ре­а­лий.

Воз­ни­ка­ет некий иг­ро­вой мо­мент, в ко­то­рый чи­та­тель по­гру­жа­ет­ся с удо­воль­стви­ем. Ни­че­го уди­ви­тель­но­го: игра ста­ла ча­стью на­шей ре­аль­но­сти; со­вре­мен­но­му, осо­бен­но мо­ло­до­му, чи­та­те­лю это­го объ­яс­нять не надо. Он ждет – нет, он, при­учен­ный, тре­бу­ет это­го от ли­те­ра­ту­ры. Что наша жизнь? Игра? Ждешь, жаж­дешь – по­лу­чи.

Тума (по­лу­кров­ка, ме­тис; в слу­чае со Сте­па­ном Ра­зи­ным речь идет о сме­си ту­рец­кой (по ли­нии ма­те­ри) и рус­ской (по отцу) кро­вей), тужь (ср. ту­жить), ба­ляс­ник («гал­да­ре­я», то бишь га­ле­рея), стру­ги (неболь­шие ко­раб­ли или тя­же­лые боль­шие ка­за­чьи лод­ки), ка­тор­ги («три ка­тор­ги с то­ва­ра­ми»), ясырь (плен­ни­ки, жи­вой то­вар), ду­ван (доля до­бы­чи), по­иск (в зна­че­нии на­бег за ясы­рем и ду­ва­ном), с бу­со­рью (с при­ду­рью), нет­чик (ни­ги­лист, нис­про­вер­га­тель, от­ка­зы­ва­ю­щий­ся вы­пол­нять при­ка­зы), ту­лум­бас (раз­но­вид­ность ли­тавр), зи­ти­ны (олив­ки), пер­во­сле­по (на­ре­чие: неза­мет­но) – и так да­лее. Кста­ти, это мое тол­ко­ва­ние «ту­ман­ны­х» по зна­че­нию слов, я не за­гля­ды­вал в сло­варь.

По­чти не за­гля­ды­вал (быть объ­ек­тив­ным все-таки труд­но). «И ушли но­гаи под руку хана крым­ско­го. И с тех пор мы с ыми в пре и бра­ни» (так «дед­ко» Ла­ри­он «ба­и­т» Сте­па­ну): все по­нят­но, все «на ма­те­ри­а­ле рус­ско­го язы­ка», с ис­поль­зо­ва­ни­ем его строя и лада, но при этом по пра­ви­лам игры, за­дан­ным по­вест­во­ва­те­лем: мы за­гля­ды­ва­ем «из от­сю­да» – туда, в се­ре­ди­ну XVII века.

В про­из­ве­де­нии мно­го, очень мно­го, неве­ро­ят­но мно­го сло­вес­ных на­хо­док, сти­ли­зу­ю­щих на­род­ное ми­ро­вос­при­я­тие, по­чти в каж­дой стро­ке по жем­чуж­но­му зер­ныш­ку. За при­ме­ра­ми хо­дить да­ле­ко не надо. Про­сто рас­кры­ва­ешь на лю­бой стра­ни­це и бе­решь пер­вое, что по­па­да­ет на гла­за: «От­ма­ли­вать грех по­пе­реч­но­го сло­ва!..»

; «Хоть и смер­дит, да в душу не за­ду­ва­ет…»; «– Пол­дня есть, чтоб по­пля­сать, – ска­зал дед Ла­ри­он. – Апосля – би­тых счи­тать… – здесь он силь­но ткнул по­со­хом сво­им в зем­лю. – Увёл Гос­подь от по­ру­га­нья лю­без­ных сво­их ка­зац­ких де­то­чек!»; «В­да­рил ко­ло­кол – и тут же как по­ка­тил­ся с горы, тре­зво­ня о все свои мед­ные бо­ка»; «Хам­ли­во сплю­ну­ла ядро пуш­ка» .

Сре­ди на­хо­док про­сто рос­сы­пи эпи­те­тов, ме­та­фор и срав­не­ний, де­ла­ю­щих и без того эк­зо­ти­че­ский слог, от­ра­жа­ю­щий эк­зо­ти­че­ский мир, яр­ким, цве­та­стым – лиро-эпи­че­ским, по­эм­ным. На­сы­щен­ность яр­кой, лос­кут­ной фак­ту­рой де­ла­ет «то­т», уда­лен­ный от нас мир, несколь­ко лу­боч­ным, ла­ки­ро­ван­ным, что ли. Иг­ру­шеч­ным.

«…нуд­но, тя­гост­но пел ры­же­бо­ро­дый поп Куп­ри­ян, буд­то соб­ствен­ным ка­ди­лом ве­до­мый, и едва за ним по­спе­ша­ю­щий…» Гла­ва вто­рая, V «Он не ды­шал, буд­то пу­га­ясь спуг­нуть с ла­до­ни са­мую буй­но­цвет­ную ба­боч­ку» (речь идет о тай­ном по­дар­ке Сте­па­ну – об икон­ке Спа­са в Си­лах – А. А.). «С­лов – как на при­го­жую вдо­ву по­тра­тил…»

– по­ду­мал Сте­пан. «Сколь­ко бы ни было смер­ти, жиз­ни все­гда оста­ёт­ся на се­меч­ку боль­ше. Даже ко­гда вы­го­ре­ло всё – про­гля­нет зе­лё­ный сте­бель по­сре­ди лип­ко­го пепла». «…на­плы­ла огром­ная, как га­ле­ра на пол­то­рас­та греб­цов, туча – в тем­ни­це сра­зу стем­не­ло. И лишь со­ло­ма ши­пе­ла, слов­но пол­ная змей». (Так, меж­ду про­чим, за­пом­ним этот при­ем – на­чи­нать пред­ло­же­ние с мно­го­то­чия и с ма­лень­кой бук­вы.

Син­так­си­че­ское обо­зна­че­ние фраг­мен­тар­но­сти. Этот при­ем не го­дит­ся для эпо­пеи. Го­дит­ся для ли­ри­ки – для «о­т­ры­воч­но­го», пунк­тир­но­го вос­про­из­ве­де­ние вос­по­ми­на­ний, ас­со­ци­а­ций.) «За­кат лох­ма­то пе­нил­ся». Эта крас­ка под­ме­че­на как де­таль, по­пав­ша­я­ся на гла­за во вре­мя стыч­ки с но­га­я­ми: в ре­зуль­та­те по­лу­чил­ся не про­сто за­кат, а об­раз кро­ва­во­го столк­но­ве­ния.

Об­ра­зом к об­ра­зу, слов­но бу­син­кой к бу­син­ке, ткет­ся текст. Язы­ко­вое ма­стер­ство «т­ка­ча-по­вест­во­ва­те­ля» «прет» из каж­дой фра­зы, как тре­ли из гу­слей. Воз­ни­ка­ет эф­фект на­ход­ки, кла­да, а луч­ше ска­зать – ка­лей­до­ско­па, иг­ро­вой тру­бы, ко­то­рую мож­но кру­тить так и этак и в ко­то­рой узо­ры из цвет­ных сте­кол скла­ды­ва­ют­ся при­чуд­ли­во, непред­ска­зу­е­мо и бес­пре­стан­но.

Необык­но­вен­ный эф­фект язы­ко­вой пла­сти­ки осо­бен­но силь­но ощу­тим, если взять от­ры­вок тек­ста по­боль­ше, где есть и диа­ло­ги с под­тек­ста­ми, и опи­са­ния, и пси­хо­ло­гизм. На­при­мер, та­кой от­ры­вок: «– Лях на­плёл, что ты и петь го­разд на ляш­ском, – ска­зал Минь­ка так, слов­но про­дол­жал дав­но ве­до­мый раз­го­вор. Сте­пан по­вёл пле­ча­ми: мало ли чего ска­жет тот лях.

Не пе­ре­став же­вать, ко­рот­ко гля­нул на Минь­ку и по­тя­нул­ся за руш­ни­ком. Минь­ка дви­нул руш­ник ему на­встреч­у. – И серб­скую речь ве­да­ешь, бают о тебе. И тур­скую, и но­гай­скую. Ко­гда ж по­спел? – спро­сил Минь­ка, по­ка­зы­вая до про­тив­но­сти си­я­ю­щие зубы. – …го­во­рят – слу­хаю, – от­ве­тил Сте­пан, гло­тая. – Ежли не уша­ми слу­ша­ешь, а ма­куш­кой, – всё само от­кры­ва­ет­ся.

– А иной раз и речь ве­да­ешь – а слу­ша­ешь и ништо не ра­зу­ме­ешь, – от­ве­тил Минь­ка и без­звуч­но за­сме­ял­ся. Сте­пан сме­ха не под­дер­жал, а, за­це­пив тре­пе­щу­щий жел­ток, по­тя­нул в рот, при­гля­ды­вая со­щу­рен­ным гла­зом и за ры­бой. – Столь по­стиг, а но­гаи тебя об­хит­ри­ли, Стёп­ка, да? – буд­то даже вы­ка­зы­вая со­чув­ствие, вы­спра­ши­вал Минь­ка.

– Ама­на­ты бес­сты­жие… А ежли ина­че рас­су­дить: кабы не по­ло­ма­ли тебя так, мог­ли б и на га­ле­ры уже за­про­дать… А то и уму­чать лю­той каз­нью. А не ле­ка­рей к тебе во­дить… – Минь­ка ис­кал взгляд Сте­па­на. – От­че­го ж так, до­га­дал­ся? – До­прежь не от­крыл ни­кто. – А вот и от­крою тебе!.. – Минь­ка взял ве­точ­ку укро­па и су­нул, как тра­ви­ну, в зубы.

Сжи­мал, едва по­жё­вы­вая. За­тя­ги­вал по­не­мно­гу, как лис рыб­ку. (...) Минь­ка ко­рот­ко вдох­нул че­рез нос, и неждан­но сме­нил раз­го­вор: – Ве­да­ешь ли, Стёп­ка, сколь руси за­жи­лось в Та­в­рии? Боле, чем та­тар, от­ве­чу. И здесь, в Аза­ке, – немно­гим ме­нее. Се­че­ви­ков-чер­ка­сов – длин­ная ули­ца. И ваши дон­ские ка­за­ки есть тож.

И не в раб­стве жи­вут. От­то­го, что здесь вся­ко­го раба спу­стя шесть лет на волю от­пус­ка­ют, и зем­ли­цей его ода­ри­ва­ют. Ве­да­ешь ведь, не скрой от меня? А слы­хал ли, что рус­ских со всех укра­ин – и мос­ков­ских, и поспо­лит­ных – в Та­в­рии жи­вёт даже и по­бо­ле, чем ка­зач­ков с их ка­зач­ка­ми на Дону?.. Иной раз, Стёп­ка, иду к дру­жоч­кам и по­бра­ти­мам сво­им – а русь­кие всё люди, и так мыс­лю: худо ли раз­ве, что об­жи­лись тут срод­ни­ки наши?

Худо ли, что зем­ли­цей на­де­ли­ли их, об­же­нить­ся дали поз­во­ле­нье? И чад рас­тят тут, и ча­дам тем зем­ли­ца та ста­ла своя: кор­мит их. Жена-то моя ска­жу от­кель. С во­ро­неж­ско­го по­са­да… Дон жён­ку при­гнал, я и спой­мал! – Минь­ка со­жму­рил улыб­ку. – И сын­ков трое на­ро­ди­ла, – по­хва­стал­ся. – Как звать? – быст­ро спро­сил Сте­пан.

Минь­ка скри­вил­ся, буд­то его уко­ло­ли в ла­донь… Со­вла­дав с со­бой, рас­тя­нул в улыб­ке мяг­кие губы. – Име­на­ми, – от­ве­тил. Яны­чар Минь­ка оба­сур­ма­нил­ся – при­нял ма­го­ме­тян­ство. Стал он – по­тур­нак, ина­че б не по­пал в яны­ча­ры. Но­вое имя его было ины­м». (Гла­ва вто­рая. II) «Руб­ле­ный» син­так­сис в со­че­та­нии с ме­та­фо­ри­кой в на­род­ном клю­че со­зда­ют впе­чат­ле­ние пол­но­ты, изоби­лия, плот­но­сти бы­тия, на­пол­нен­но­сти со­бы­ти­я­ми (хотя со­бы­тий на са­мом деле по­чти нет).

При этом об­ра­ща­ет на себя вни­ма­ние со­вре­мен­ная пси­хо­ло­ги­че­ская тех­ни­ка, впле­тен­ная в ста­рин­ные ин­те­рье­ры, в «о­круг­лу­ю» пла­сти­ку ста­рин­ной речи и вар­вар­ские нра­вы. «…гло­тая ве­тер, щу­рясь сле­зя­щи­ми­ся гла­за­ми, ещё не ра­зум­ом, но сжав­шим гор­ло пред­чув­стви­ем Сте­пан на­век до­га­дал­ся: нет боль­шей ра­до­сти, чем имать го­ро­да и хо­дить там хо­зя­и­но­м».

«И фи­ни­ки ки­дать в рот, мед­лен­но жуя. И ку­пе­че­ские ряды ждут, ко­гда ты до­го­во­ришь с еса­у­лом, же­лая тебя уго­стить, по­до­льстить­ся к тебе. Хо­чешь – сам во­ло­дей го­ро­дом. Хо­чешь – царю при­не­си в дар, как фи­ни­к». (Гла­ва вто­рая. Гла­ва вто­рая. V) Со­вре­мен­но­му чи­та­те­лю вполне уют­но в та­ком тек­сто­вом про­стран­стве, ко­то­рый вос­при­ни­ма­ет­ся как игра по опре­де­лен­ным по­э­ти­че­ским пра­ви­лам, ни разу не слож­ным.

Но весь­ма эф­фект­ным по ре­зуль­та­ту. Осо­бо сле­ду­ет от­ме­тить, ко­неч­но, дар пред­мет­ной изоб­ра­зи­тель­но­сти – по­э­ти­че­ский, в сущ­но­сти, дар. «…си­дел, не оти­рая лица и оте­ка­ю­щей пе­пель­ным цве­том бо­ро­ды. Про­би­тые дро­бью от­цов­ские щёки были те­перь в жут­ких ям­ках, куда мог по­ме­стить­ся паль­чик мла­ден­ца. На боку вид­нел­ся гру­бо за­ши­тый, кри­вой, непод­сох­ший са­бель­ный шрам, вы­вер­ну­тый на­ру­жу под­коп­чён­ным мя­сом.

С неза­жив­ше­го пле­ча све­зе­на струж­кой кожа. Ла­до­ни его были раз­би­ты, как кам­ни». (Гла­ва вто­рая. V) Пей­заж по­сле бит­вы за Азов, ко­то­рый так и не взя­ли осман­цы: «…ров, где так и ле­жа­ли тела ты­сяч по­би­тых ма­го­ме­тян, был до сре­ди­ны за­сы­пан зем­лёй и за­бро­сан кам­ня­ми – и всё рав­но вы­гля­дел глу­бо­ким, как рус­ло вы­сох­шей реки.

По тому рву, как в ди­ко­вин­ном птич­ни­ке, хо­ди­ли ожи­рев­шие во­ро­ны, бо­ро­да­чи, чай­ки, пе­ре­ру­ги­ва­ясь на мно­гие го­ло­са. Над ними ви­се­ли тучи изу­мруд­ных мух. Кое-где из-под зем­ли тор­ча­ли воз­де­тые руки, оска­лен­ные, рас­клё­ван­ные ха­ри». (Гла­ва вто­рая. V) Част­ное про­яв­ле­ние вир­ту­оз­ной изоб­ра­зи­тель­но­сти – вы­ра­зи­тель­ные порт­рет­ные ха­рак­те­ри­сти­ки, ко­то­рые да­ют­ся в ста­ро­мод­ном, «тур­ге­нев­ско­м» (услов­но) по тех­ни­ке клю­че, но вы­гля­дят све­жо и вполне со­вре­мен­но: «А­зов­ский паша Зуль­фи­кар был вы­сок, креп­ко со­бран.

Бро­ви враз­лёт, ост­рый взгляд – всё вы­да­ва­ло волю. Круп­ный нос и ко­рот­ко остри­жен­ная бо­ро­да. Бе­ло­снеж­ный тюр­бан укра­ша­ли ал­ма­зы. Оде­тый в ши­тый узо­ра­ми алый ха­лат, пе­ре­тя­ну­тый пур­пур­ным по­я­сом, он си­дел воз­ле ка­мен­но­го сто­ли­ка со сла­до­стя­ми и пло­да­ми». Гла­ва вто­рая. IV Или вот порт­ре­ты «о­сад­ных ата­ма­но­в»: «Низ­ко­рос­лый, неспеш­ный, креп­кий, Осип во­лос имел жёст­кий, ру­сый, а бо­ро­ду – куд­ря­вую, непо­слуш­ную.

Уши его ка­за­лись при­жа­ты­ми к го­ло­ве так близ­ко, слов­но их при­ле­пи­ли. Гла­за были глу­бо­ко за­гна­ны в го­ло­ву. По челу его шли не толь­ко по­пе­реч­ные мор­щи­ны, но и вдоль­ные, де­лив­шие лоб на баг­ро­ве­ю­щие шиш­ки. Го­во­рил Осип вы­со­ким, скри­пу­чим го­ло­сом, как ко­ло­дез­ный жу­равль. Наум был его на две го­ло­вы рос­лей, а бо­ро­ду стриг ко­рот­ко.

Ху­до­ща­вый, рано по­се­дев­ший, круг­ло­гла­зый, го­во­рил он гу­сто, неспеш­но, буд­то каж­дое сло­во в нём долж­но было вы­лу­пить­ся из де­ре­вян­но­го яйца. Да­вил из себя го­лос, как смо­лу» . А вот порт­рет рус­ско­го куп­ца уже и пси­хо­ло­ги­че­ски точ­ный: «Тут же вы­шел на крыль­цо сам ку­пец, раз­дев­ший­ся до ис­под­ней ру­ба­хи, по­верх ко­то­рой на­ки­нул фе­рязь, на го­ло­ву же на­дел та­фью.

Бо­ро­да его была толь­ко что рас­чё­са­на, и в руке он ещё дер­жал гре­бе­шок из сло­но­вой ко­сти. На паль­цах были на­де­ты с круп­ны­ми кам­ня­ми перст­ни, ко­то­рых до се на нём не ви­де­ли. – Здесь пе­ре­но­чу­е­те, и зав­тра, по­мо­лясь… – ска­зал, ше­ве­ля паль­ца­ми, ещё не при­вык­ши­ми за­но­во к укра­ше­ньям. Сте­пан при­ме­тил, что ку­пец име­ет при­выч­ку об­ры­вать вся­кую свою мысль, до­го­ва­ри­вая ров­но до того ме­ста, по­сле ко­то­ро­го всё и так ста­но­ви­лось яс­ным.

Даже сло­ва бе­рёг, чтоб не про­де­ше­вить». (Гла­ва вто­рая. V) Ло­вишь себя на мыс­ли, что ци­ти­ро­вать хо­чет­ся бес­ко­неч­но. И еще: очень слож­но от­дать пред­по­чте­ние ка­ко­му-ни­будь од­но­му от­рыв­ку: на­столь­ко они рав­ны по ка­че­ству. Вид­на ра­бо­та над каж­дой за­мет­но си­я­ю­щей фра­зой, над каж­дым фраг­мен­том ис­кус­но вы­де­лан­ной фра­зы.

Ино­гда по­чти це­лые раз­де­лы сде­ла­ны в по­э­ти­ке ли­ри­че­ской про­зы (на­при­мер, Гла­ва вто­рая, X). Изоби­лие крат­ких, ску­пых на мыс­ли, но щед­рых на изоб­ра­зи­тель­ность пред­ло­же­ний («руб­ле­ный» син­так­сис), в ко­то­рые слов­но вмон­ти­ро­ва­на пру­жи­на рит­ми­ки, на­де­ля­ет текст все­ми при­зна­ка­ми ли­ри­че­ской про­зы. Но тут же, в ло­ги­ке игры и эв­ри­сти­че­ско­го под­хо­да к мон­ти­ро­ва­нию тек­ста, ли­ри­че­ская про­за вдруг вби­ра­ет в себя во­все не ли­ри­че­ское «вар­вар­ско­е» на­ча­ло, не пе­ре­ста­вая при этом быть ли­ри­че­ской: «Взя­тых в по­лон язы­ков пы­та­ли по весне на кру­гу.

Вес­на все­гда была крик­ли­вой. Гро­хо­та­ла вода; сви­ри­сте­ли, ще­бе­та­ли, кло­ца­ли, кар­ка­ли, пе­ре­кри­ки­вая друг дру­га, пти­цы; ржа­ли кони, пе­ре­ла­и­ва­лись со­ба­ки; бя­ка­и­ли овцы; ре­ве­ла ро­га­тая ско­ти­на. «Це­лый адат!» – го­во­ри­ли про та­кое. (...) В то вре­мя жгли огонь пря­мо здесь же; дым сры­вал­ся в сто­ро­ну, за­кру­чи­вал­ся волч­ком, вдруг успо­ка­и­вал­ся и сте­лил­ся в ноги.

При­хо­ди­ло вре­мя рас­спро­са и че­ло­ве­че­ской муки. Те, кому вы­па­ло по­пасть­ся ка­за­кам, над­ры­ва­лись на сво­ём язы­ке, вспо­ми­ная то сло­во, ко­то­рое из­ба­ви­ло бы их от тво­ри­мо­го над ними. При­вле­чён­ные су­е­той, при­бре­да­ли куры; со­ба­ки, на­про­тив, дер­жа­лись по­одаль, но чтоб не по­те­рять за­пах; козы от­бе­га­ли и бле­я­ли так, буд­то драз­ни­ли пы­та­е­мо­го.

Па­ла­чей ка­за­ки не име­ли, но все­гда на­хо­ди­лись умель­цы ра­бо­тать с щип­ца­ми, с длин­ным, трёх­жиль­ным кну­том, а то и про­сто с то­по­ром, ко­то­рым бе­реж­но кром­са­ли че­ло­ве­ка, не да­вая ему омерт­веть рань­ше сро­ка. Ино­гда му­чи­мый за­хлё­бы­вал­ся воп­лем и со­зна­ние остав­ля­ло его. То­гда плен­ни­ка от­ли­ва­ли из сто­яв­шей здесь же кад­ки, или ж тёр­ли щёки и уши ещё ле­жав­шим кое-где сне­гом.

В том ви­де­лась своя за­бо­та и по­чти лас­ка. Зва­ли из за­бы­тья, как дитя, – и ра­до­ва­лись, ко­гда плен­ник от­кры­вал гла­за. Воз­вра­тив к жиз­ни, про­дол­жа­ли ис­кать в че­ло­ве­ке прав­ды, про­буя то здесь, то там. Прав­да мог­ла та­ить­ся в пер­стах, в ухе, в глаз­ном яб­ло­ке. Она по­чти все­гда рас­кры­ва­лась и вы­пар­хи­ва­ла. Ка­за­ки не услаж­да­лись обы­ден­ным для них зре­ли­щем пыт­ки, а то и не гля­де­ли на неё во­все, – и лишь вни­ма­тель­но вслу­ши­ва­лись в от­ве­ты, нетер­пе­ли­во пе­ре­тап­ты­ва­ясь.

Ни­кто не ска­лил зубы и не сме­ял­ся. Ата­ман вы­спра­ши­вал, что за­те­ва­ет­ся в го­ро­де Азо­ве, или Аз­да­ке; что у но­гай­ских мурз на уме; ка­ким шля­хом пой­дут но­гаи и крым­ские та­та­ро­вя на украй­ны русь­кие и поспо­лит­ные ли­тов­ские; со­би­ра­ют­ся ли иные по­га­ные при­сту­пать на ка­за­чьи го­род­ки. Вы­ве­дав всё, че­ло­ве­ка за­бы­ва­ли в гря­зи.

Доб­ро, если он к тому вре­ме­ни уже за­хлеб­нул­ся соб­ствен­ной му­кой – то­гда дух его нёс­ся прочь, стре­ми­тель­ный, как ла­сточ­ка. Но иной раз ка­ле­ка ещё ды­шал. Ка­за­чьи рабы, но­гай­цы и та­та­ро­вя, ки­да­ли ка­леч­но­го в по­воз­ку и вез­ли к Дону, где, за­су­нув в ме­шок с кам­ня­ми, про­ты­ка­ли пи­кою и, под при­смот­ром мла­дых ка­зач­ков, то­пи­ли.

К ме­сту пыт­ки сбе­га­лись со­ба­ки и ка­за­ча­та. Со­ба­ки ню­ха­ли и ли­за­ли. Ка­зац­кие под­рост­ки ко­по­ши­лись, взве­ши­вая в ла­до­нях отя­же­лев­ший кро­вью пе­со­к». Мож­но счи­тать этот от­ры­вок по­э­мой или нет – по­э­мой о нра­вах того вре­ме­ни? Кста­ти, точ­но так же – аб­со­лют­но же­сто­ко – вела себя «а­зов­ская тол­па» ба­сур­ман, ко­гда каз­ни­ли плен­ных ка­за­ков (сви­де­те­лем этой сце­ны был Сте­пан).

Опи­са­но, вро­де бы, пре­дель­но на­ту­ра­ли­стич­но, в язы­че­ской «оп­ти­ке», с нездо­ро­вой (по ны­неш­ним мер­кам) фан­та­зи­ей. Жут­ко. Но: «он пу­га­ет, а мне не страш­но» (фра­за, ко­то­рой Л. Тол­стой вы­ра­зил свое от­но­ше­ние к про­зе Лео­ни­да Ан­дре­ева). По­че­му? А по­то­му что я в игре. Це­лые раз­де­лы глав те­ма­тич­ны. Из раз­де­лов, оскол­ков глав, скла­ды­ва­ет­ся мо­за­и­ка.

Па­но­ра­ма жиз­ни. Ино­гда это мо­лит­ва-по­э­ма (Гла­ва пя­тая, X) Ино­гда это ко­ло­рит­ный мо­но­лог мос­ко­ви­та (Гла­ва пя­тая, III) Ино­гда опи­са­ние Моск­вы, ко­то­рую по­се­ща­ет Сте­пан на пути в Со­лов­ки (Гла­ва ше­стая, III). Есть раз­дел о по­се­ще­нии Со­лов­ков, с опи­са­ни­я­ми мо­на­сты­рей и по­слуш­ни­ков, бо­го­слов­ски­ми бе­се­да­ми, зна­ка­ми, от­кро­ве­ни­я­ми и со­мне­ни­я­ми.

(Гла­ва ше­стая, IV) А есть еще опи­са­ния по­по­ек, взя­тия и гра­бе­жа Азо­ва, утех с Усти­ньей, бес­ко­неч­ных сты­чек, по­един­ков, идео­ло­ги­че­ских раз­бо­рок... Гро­мад­ная мо­за­и­ка. Вро­де, эк­зо­ти­ка, но од­но­вре­мен­но это и фак­ту­ра быта. Так жили. И все это так или ина­че – нра­во­опи­са­ние в раз­ных фор­мах. Мож­но ли ска­зать, что по­вест­во­ва­ние за­тя­ну­то?

Тек­ста мно­го – со­бы­тий мало, объ­еди­ня­ю­ще­го сю­же­та нет. За­тя­ну­то – это ко­гда удив­лять нечем, а здесь, по­вто­рим, удив­ле­ние в каж­дой стро­ке, в каж­дой фра­зе, в каж­дом эпи­зо­де. Здесь не столь­ко со­бы­тие важ­но, сколь­ко его опи­са­ние. За­тя­ну­тость по от­но­ше­нию к «Ту­ме» – со­мни­тель­ная пре­тен­зия. Сама при­ро­да ху­до­же­ствен­но­сти это­го тек­ста под­ра­зу­ме­ва­ет за­тя­ну­тость (то есть от­сут­ствие сю­жет­но-со­бы­тий­ной ди­на­ми­ки и ло­ги­ки вы­стра­и­ва­ния ха­рак­те­ров) как необ­хо­ди­мое усло­вие мо­за­и­че­ско­го дис­кур­са.

Ве­ли­ко­ле­пие язы­ка и рых­лость фор­мы – сто­ро­ны од­ной ме­да­ли. Итог это­го раз­де­ла на­ших за­ме­ток мы под­ве­дем те­зи­сом, ко­то­рый про­ком­мен­ти­ру­ем несколь­ко поз­же. Текст «Ту­мы» шит бе­лы­ми шел­ко­вы­ми ни­тя­ми ли­те­ра­тур­но­го ма­стер­ства. Ино­гда чи­стая ли­те­ра­тур­ная тех­ни­ка до­ми­ни­ру­ет во всей сво­ей неза­мыс­ло­ва­то­сти. Это вид­но из уже при­ве­ден­ных от­рыв­ков тек­ста; бу­дет так­же хо­ро­шо за­мет­но из при­ве­ден­ных ниже.

«Ту­ма» боль­ше ли­те­ра­ту­ра, чем ис­кус­ство. Но зато ка­кая ли­те­ра­ту­ра! Ве­ли­ко­леп­ная. За­хва­ты­ва­ю­щая. За­во­ра­жи­ва­ю­щая. К это­му те­зи­су мы еще вер­нем­ся в кон­це за­ме­ток. Об­ра­тим вни­ма­ние: пока что мы го­во­ри­ли про ка­вер­зы ху­до­же­ствен­ной тех­но­ло­гии, про стиль – не про кон­цеп­цию и кар­ти­ну мира. Хотя они, несо­мнен­но, в «Ту­ме» при­сут­ству­ют.