Чужой среди своих в параллельной реальности (заметки о романе Захара Прилепина «Тума»). Часть 3

15-18 ок­тяб­ря со­сто­ит­ся Все­рос­сий­ская на­уч­но-прак­ти­че­ская кон­фе­рен­ция пи­са­тель­ская кон­фе­рен­ция «Боль­шой стиль», ко­то­рую про­во­дит Союз пи­са­те­лей Рос­сии. «Боль­шой стиль» – это не про­сто раз­го­вор о ли­те­ра­тур­ном про­из­ве­де­нии, а по­пыт­ка со­ци­о­куль­тур­но­го осмыс­ле­ния ре­аль­но­сти и про­ек­ти­ро­ва­ние бу­ду­ще­го на­шей ци­ви­ли­за­ции. Мы от­кры­ва­ем этот раз­го­вор ста­тьёй Ана­то­лия Ни­ко­ла­е­ви­ча Ан­дре­ева о ро­мане За­ха­ра При­ле­пи­на «Ту­ма».

По­дроб­нее о «Боль­шом сти­ле» чи­тай­те тут Все кни­ги За­ха­ра При­ле­пи­на на «Ли­трес» Ан­дре­ев А. Н. док­тор фи­ло­ло­ги­че­ских наук, про­фес­сор, член Со­ю­за пи­са­те­лей Рос­сии Не вся­кий опус – эпос, или «Ту­ма» как ло­вуш­ка для ро­ман­но­го ге­роя На­зва­ние «Ту­ма» – это за­яв­ка на част­ную ис­то­рию, с ко­то­рой обыч­но свя­за­но ро­ман­ное по­вест­во­ва­ние.

Не на эпос, имен­но на ро­ман. Вот «Ти­хий Дон» – опре­де­лен­но за­яв­ка на эпос или на ро­ман-эпо­пею. Ис­кус­ство ро­ман­ной (ро­ма­ни­че­ской) про­зы – это ис­кус­ство рас­став­лять ло­вуш­ки для ге­роя, ло­вуш­ки, ко­то­рые фор­ми­ру­ют кар­ти­ну мира ге­роя (его веру), про­ве­ря­ют ее на проч­ность. Ло­вуш­ки ме­ня­ют ка­че­ство кар­ти­ны мира.

Та­ких ло­ву­шек в «Ту­ме» по­чти нет. Есть, по­жа­луй, одна, но это эпи­зод (хотя и ком­по­зи­ци­он­но рас­тя­ну­тый по раз­ным бло­кам на весь текст), а не прин­цип ор­га­ни­за­ции тек­ста. На­хо­дясь в пле­ну, Сте­пан про­хо­дит ис­пы­та­ние со­блаз­ном сы­той и бо­га­той жиз­ни. Цена сдел­ки – про­дан­ная душа: надо от­речь­ся от сво­ей веры и пе­рей­ти во вра­же­скую, ма­го­ме­тан­скую.

Некий «мюр­шид» (пер­со­наж эпи­зо­ди­че­ский, ка­ких мно­го в кни­ге, – це­лая тол­па, со­сто­я­щая из яр­ких ин­ди­ви­ду­у­мов; один Вась­ка Аля­ной чего сто­ит) пы­та­ет­ся «взло­мать» кар­ти­ну мира уже зре­ло­го Сте­па­на – по всем пра­ви­лам про­по­вед­ни­че­ско­го ис­кус­ства уго­ва­ри­ва­ет Сте­па­на пе­рей­ти в ис­тин­ную, му­суль­ман­скую веру. Сте­па­ну пред­сто­ит вы­брать либо жизнь, либо честь. Вы­брать и то, и дру­гое – по­чти невоз­мож­но, нере­аль­но.

Все стро­го по ка­но­нам «Ка­пи­тан­ской доч­ки». Но Ра­зи­ну все же уда­ет­ся со­вер­шить невоз­мож­ное. Чу­дес­ное спа­се­ние (так­же рас­тя­ну­тое по вре­ме­ни и по тек­сту) сде­ла­но та­ки­ми «маз­ка­ми». «Ты оста­вишь тем­ни­цу и вый­дешь прочь. Дабы оста­вать­ся ис­тин­ным му­суль­ма­ни­ном, ты бу­дешь вы­пол­нять на­ма­зы: мо­лить­ся Ал­ла­ху, и я на­учу тебя, как.

Ты бу­дешь по­стить­ся в свя­щен­ный ме­сяц Ра­ма­дан. Ты бу­дешь при вся­кой воз­мож­но­сти по­да­вать ми­ло­сты­ню, от­то­го, что бу­дешь иметь куда боль­ше, чем нуж­но тебе од­но­му. Ты смо­жешь по­свя­тить себя со­зи­да­нию того дома, что при­ютил тебя и ода­рил тебя… (...) – мюр­шид сно­ва вы­ле­пил ру­ка­ми при­зрач­ный, из уди­ви­тель­но­го стек­ла, шар, и дер­жал его на кон­чи­ках паль­цев.

– … Ве­я­хут кёле ка­лыр­сын. Кё­ле­ли­ги ми се­черсин ? (…Либо ты мо­жешь остать­ся ра­бом. Ты вы­би­ра­ешь раб­ство? – тур.) Паль­цы его были го­то­вы от­пу­стить тот шар, что­бы он раз­бил­ся. – Нет, – от­ве­тил Сте­пан, вы­дох­нув. Мюр­шид со­мкнул руки и пе­ре­плёл паль­цы, ко­то­рые про­дол­жа­ли даже в пе­ре­пле­тён­ном со­сто­я­нии, ше­ве­лясь, стру­ить­ся.

– Бен дахи сени дуй­дум, се­нин адина се­вин­дим (Я тоже слы­шу тебя и ра­ду­юсь о тебе. – тур.), – ска­зал он, не вы­ка­зы­вая го­ло­сом ни­ка­кой ра­до­сти. – Незжат та­ри­кине гир­мек ичюн ял­ны­з­ча саг эли­ни кал­ды­рып, ней­се ки пран­га­сыз, де­дю­ги­ми те­крар ет­мен етер: «А­ш­хаду алля иля­ха ил­лял­лах ва аш­хаду анна Му­хам­ма­дар­ра­су­люл­ла­х».

(Что­бы на­чать спа­си­тель­ный путь, ты все­го лишь дол­жен под­нять пра­вую руку, ми­ло­сти­во не стес­нён­ную кан­да­ла­ми, и про­из­не­сти: «Сви­де­тель­ствую, что нет Бога, кро­ме Ал­ла­ха, и Му­хам­мед – про­рок его». – тур., араб.) Мюр­шид бес­страст­но и уста­ло смот­рел в гла­за Сте­па­на. – Я не могу под­нять руки мои. Они пе­ре­ло­ма­ны во­и­на­ми Ал­ла­ха, – был от­вет».

Сде­ла­ем «ли­ри­че­ско­е» от­ступ­ле­ние. Бро­са­ет­ся в гла­за при­ем, ши­тый бе­лы­ми нит­ка­ми: сна­ча­ла за­чем-то да­ет­ся тран­скрип­ция язы­ка ори­ги­на­ла (ту­ре­цо­го, араб­ско­го, гре­че­ско­го, серб­ско­го, бол­гар­ско­го, та­тар­ско­го и др.), а за­тем сле­ду­ет пе­ре­вод на рус­ский. Ка­за­лось бы, вполне мож­но обой­тись без тран­скрип­ции: она тоже утя­же­ля­ет текст, ко­то­рый вяз­нет в раз­но­ре­чи­вом язы­ко­вом гуле.

Но ав­тор как раз и до­би­ва­ет­ся имен­но это­го эф­фек­та: дав­ле­ния язы­ко­вой сти­хии; по­вест­во­ва­тель то­таль­но по­гру­жа­ет нас в язы­ко­вую сти­хию на всех до­ступ­ных уров­нях: зву­ко­вом, рит­ми­че­ском, лек­си­ко-мор­фо­ло­ги­че­ском, син­так­си­че­ском, се­ман­ти­че­ском, ска­зо­вом, «по­го­во­роч­но­м», ка­ком там еще. Пи­са­тель слов­но пе­ре­во­дит зву­ча­ние той эпо­хи на впи­ты­ва­ю­щий в себя все мо­гу­чий рус­ский. Тот слу­чай, ко­гда звук важ­нее смыс­ла.

Как в ли­ри­ке. Итак, Сте­пан не под­нял руки в знак ка­пи­ту­ля­ции. Прав­да, это была на вре­мя от­ло­жен­ная улов­ка: «– Гля­ди, если руку вдру­го­рядь не поды­мешь… Не дер­жать то­гда те ни саб­лю, ни по­во­дья, за­пом­ни се­бе». (Гла­ва вто­рая. VI) Так ска­зал Сте­па­ну Минь­ка, он же Мех­мет, быв­ший ка­зак, об­ра­щен­ный в ба­сур­ман­скую веру при­бли­жен­ный паши в Азо­ве-го­ро­де.

Тоже сво­е­го рода тума. Мюр­шид ока­зал­ся до­стой­ным про­тив­ни­ком. «Ты, вижу, на­де­лён и рас­суд­ком, и уме­нья­ми. Но ни то, ни дру­гое до сих пор не при­нес­ло тебе ме­ста под солн­цем, до­стой­но­го тебя. Спро­си себя сам: от­че­го? (...) Мне во­все не нуж­но, чтоб ты сде­лал свой вы­бор из стра­ха. Из неже­ла­нья ме­сить гли­ну, пока нога твоя боль­на.

Из неже­ла­нья тас­кать кам­ни, ко­гда нога твоя из­ле­чит­ся. Мож­но об­ма­нуть меня, но Ал­ла­ха об­ма­нуть нель­зя. Ты не ишак, чтоб я втя­нул тебя в ис­тин­ную жизнь. У тебя и так всё есть, что­бы прий­ти са­мо­му». Мюр­ши­ду нуж­на была мо­раль­ная и идей­ная по­бе­да. Вот по­че­му так важ­но, что­бы «лу­ка­вый ка­за­к» при­нял Ис­лам сам, при­знав ве­ли­чие «и­стин­ной ве­ры».

При­нял умом и серд­цем, а не стра­хом, что сде­ла­ло бы его ис­клю­чи­тель­но пре­дан­ным во­и­ном Ал­ла­ха. В ре­зуль­та­те все же не Сте­пан про­гнул­ся под си­ту­а­цию, а си­ту­а­ция – под Сте­па­на, ко­то­рый не от­рек­ся от сво­их убеж­де­ний. Едва не убив при­гля­ды­вав­ше­го за ним Минь­ку-Мех­ме­та, он в мгно­ве­ние ока пре­вра­тил­ся из по­тен­ци­аль­но бо­га­то­го тол­ма­ча-яны­ча­ра в жал­ко­го раба.

«П­ри­шло вре­мя че­ло­ве­че­ской му­ки». Его опус­ка­ли в зло­вон­ную жижу зин­да­на, пы­та­ли, водя по краю смер­ти. Все, как во­дит­ся, изоб­ра­же­но весь­ма на­ту­ра­ли­стич­но, что­бы не толь­ко Сте­па­на, но и чи­та­те­лей про­бра­ло до ко­стей. Вера силь­нее мо­гу­че­го тела и жаж­ды жиз­ни: эта ис­ти­на ожи­ва­ла в кро­ва­вых и жут­ких об­ра­зах.

Сте­пан, твер­дый в вере, вы­брал смерть, но не от­ре­че­ние от веры. Прой­дя че­рез неопи­су­е­мые стра­да­ния. Его спас Бог. Или чудо. Иных спо­со­бов спа­се­нья в по­доб­ной си­ту­а­ции-ло­вуш­ки не было в прин­ци­пе. Вот ка­кие вехи были на пути спа­се­ния (ко­то­рое было так­же рас­тя­ну­то во вре­ме­ни). Вдруг (sic!) «раз­дал­ся рас­кат гро­ма столь страш­ный, буд­то со­всем близ­ко рух­ну­ла ме­четь».

«Сте­пан смот­рел пря­мо в дождь, в чёр­ное небо, вы­кли­ки­вая сво­их ме­чу­щих­ся меж стру­я­ми ан­ге­ло­в». Слу­чил­ся по­топ. По­том пред ним чуть ли не сам са­та­на явил­ся в виде зве­ря. И во­ло­сы на го­ло­ве при­го­во­рен­но­го плен­ни­ка вста­ли ды­бом. И смерть к нему при­хо­ди­ла. И гнил он в зин­дане-мо­ги­ле. И змей к нему в яму бро­са­ли.

И мно­го все­го еще. Он по­бы­вал не пле­ну; он по­бы­вал в аду. А по­том неждан­но-нега­дан­но по­лу­жи­во­го Степ­ку об­ме­ня­ли на вы­со­ко­по­став­лен­но­го азов­ско­го кади, ко­то­рый доб­ро­воль­но сдал­ся в плен ка­за­кам. Имен­но для по­сле­ду­ю­ще­го «ме­на». А ка­дия того по­том каз­ни­ли свои. За пре­да­тель­ство. Кем был тот ка­дий? Уж не де­дом ли Сте­па­на, от­цом Ми­ри­мах?

Один «чал­ма­тый», ка­зав­ший­ся сво­им, пре­дал; дру­гой, ка­зав­ший­ся чу­жим, – спас. Чуд­ны дела твои, Гос­по­ди... Где свои, где чу­жие? мо­жет, че­ло­век че­ло­ве­ку – тума? Судя по все­му, Бог, вняв мо­лит­ве до пле­на уме­рен­но на­бож­но­го Сте­па­на, ре­шил при­бе­речь его, не дать по­гиб­нуть: «Даждь ми, Гос­по­ди, в нощи не от­ча­ять­ся, да бла­го­уго­жду пре­свя­то­му име­ни Тво­е­му, То­бой спа­сён­ный на­век» .

Прой­дя кру­ги ада, Сте­пан вер­нул­ся до­мой. «Сте­пан стал на ко­ле­ни, пе­ре­кре­стил­ся и по­це­ло­вал свою зем­лю. Под­няв­шись, про­из­нёс: – Сте­пан, сын Ти­мо­фе­ев, Вой­ска Дон­ско­го ка­зак вер­нул­ся с азов­ской нево­ли. Веры Хри­сто­вой не пре­дал, дел вой­ско­вых в по­ло­ну – не рас­крыл, в том сло­ву ве­рен». (Гла­ва седь­мая, IV) Да, по­сле пле­на «лег­ла на чело Сте­па­на иная пе­чать.

жил как в глу­хо­те. Не раз­дав­лен­ный, а в ти­хом удив­ле­ни­и» . Это было воз­вра­ще­ние к жиз­ни, а не ре­ви­зия цен­но­стей. Хотя, спра­вед­ли­во­сти ради, не толь­ко. Сте­пан слов­но го­то­вил себя к но­вой жиз­ни – к но­вой со­ци­аль­ной роли. И это было за­мет­но окру­жа­ю­щим. «– Вот моя те молвь, по­слу­хай… – куз­нец тоже смот­рел пред со­бою, но видя буд­то не даль, а лишь са­мую близь.

– Ка­за­ком ты жить вы­учил­ся. Вброд пе­ре­шёл там, где по­то­ну­ли мно­гие. На­ре­чья че­ло­ве­чьи тебе да­ют­ся, слов­но во рту тво­ём рож­дён­ные. Всё во­круг по тебе, как по ро­сту. Ле­теть тебе – в са­мую вы­ши­ну. По­то­му сго­дит­ся для тебя всё, что дру­гим не да­ёт­ся. Тебе ж – даст­ся, толь­ко спро­си». (Гла­ва седь­мая, VII) Страш­ная месть но­гай­цам за плен (вме­сте с со­юз­ны­ми сви­ре­пы­ми кал­мы­ка­ми – свое­воль­ная месть без ве­до­ма и доз­во­ле­нья на то кру­га) под­твер­ди­ла: Сте­пан не стал дру­гим, несмот­ря на «и­ную пе­чать».

Иных ло­ву­шек эк­зи­стен­ци­аль­но­го пла­на в про­из­ве­де­нии как-то и не при­пом­нить. Хотя пред­по­сыл­ки к это­му были. Ко­гда Сте­пан по­пал в плен в Азов, он, как вы­яс­ни­лось, ока­зал­ся сво­им сре­ди чу­жих, что по­мог­ло ему вы­жить. А у себя в род­ной ста­ни­це, сре­ди та­ких же ка­за­ков, как он сам, он ока­зал­ся чу­жим сре­ди сво­их.

«Од­на­ко ж ныне про­шу ка­за­ков-ата­ма­нов по­ре­шить, чтоб каж­дый тума, по­рож­дён­ный некре­щё­ной ма­те­рью, а тако ж при­жив­ший­ся от яны­ча­ро­ва се­ме­ни, а тако ж ба­сур­ма­нив­ший­ся в по­лоне, – вы­шел с кру­га. И ждал до дру­го­го кру­га. И на дру­гом кру­гу по­ре­шим за них. Я ж на­пом­ню, что ка­за­чье пра­во не до­пус­кать на круг тум име­ет­ся, и свер­ша­ет­ся та­кое не впер­вой!»

«…ноги при­ве­ли Сте­па­на на та­тар­ское клад­би­ще. По­след­ние са­же­ни до мо­ги­лы, как одер­жи­мый, про­бе­жал, тя­же­ло от­ма­хи­ва­ясь ру­ка­ми, буд­то бег тот был по встреч­ной воде. Пал на ко­ле­но и три­жды уда­рил но­жом в зем­лю, – вскрип­нул по­пе­реч­ный ка­ме­шек, – про­из­не­ся чу­жим, без ды­ха­нья, клё­ко­том: – Кля­тая! Кля­тая!

Кля­тая!» Гла­ва чет­вер­тая, V Мать Сте­па­на – Мих­ри­мах. Он, «по­рож­дён­ный некре­щё­ной ма­те­рью», по­лу­кров­ка, ме­тис – тума. Прав­да, в кон­це кни­ги вы­яс­нит­ся, что Мих­ри­мах все же по­кре­сти­ли (при весь­ма ту­ман­ных об­сто­я­тель­ствах), и по­то­му ста­ли звать Ма­ри­ей. Но кого это ин­те­ре­су­ет, если миф гла­сит: тума дол­жен вый­ти из ка­за­чье­го кру­га.

Тума там чу­жой. Так или ина­че дан­ное по­тен­ци­аль­но тра­ги­че­ское или дра­ма­ти­че­ское об­сто­я­тель­ство не ста­ло по­во­дом для транс­фор­ма­ции лич­но­сти, по­это­му не ста­ло при­чи­ной пре­вра­ще­ния по­ве­сти в ро­ман. Ис­пол­няя обет отца, Сте­пан от­прав­ля­ет­ся на Со­лов­ки, на «мо­ле­нье пре­по­доб­ным чу­до­твор­цам Зо­си­му и Сав­ва­ти­ю».

У него, как мы пом­ним, был и лич­ный мо­тив – чу­дес­ное спа­се­ние из пле­на. Сте­пан был в дол­гу пе­ред Гос­по­дом. Спра­вед­ли­во­сти ради мы долж­ны от­ме­тить, что лич­ное про­стран­ство даже та­ких бе­до­вых и удач­ли­вых, как Сте­пан, было огра­ни­че­но. Даже се­мью невоз­мож­но было по­стро­ить без одоб­ре­ния ка­за­чье­го кру­га, про лю­бовь го­во­рить было и во­все бес­смыс­лен­но.

Лю­бовь – это так, блажь. Ми­нут­ная сла­бость. «Ро­до­вые ко­реш­ки» были, а се­мьи как лич­но­го про­стран­ства не было. Жизнь че­ло­ве­ка была стро­го ре­гла­мен­ти­ро­ва­на. Даже на па­лом­ни­че­ство в Со­лов­ки нуж­но было по­лу­чить санк­цию кру­га. Та­ко­вы были ис­то­ри­че­ские об­сто­я­тель­ства, пра­ви­ла игры, если угод­но. Еще и по этой при­чине Сте­пан не мог быть ро­ман­ным ге­ро­ем.

Он мог быть толь­ко во­пло­ще­ни­ем ге­ро­и­че­ско­го (со­ци­о­цен­три­че­ско­го) ти­па­жа, коим он и стал. Зна­чит, За­ха­ру При­ле­пи­ну ну­жен был имен­но та­кой ти­паж, и ни­ка­кой иной. Итак, пе­ред нами, ско­рее, не ро­ман, а это­ло­ги­че­ская (нра­во­опи­са­тель­ная) по­весть – лиро-эпи­че­ская по ро­до­вой ха­рак­те­ри­сти­ке. Нет ро­ман­но­го ге­роя, нет ха­рак­те­ра, цен­ност­ная кар­ти­на мира ко­то­ро­го пре­тер­пе­ва­ет ра­ди­каль­ные из­ме­не­ния на гла­зах изум­лен­но­го чи­та­те­ля.

Есть тип, ти­паж че­ло­ве­ка, ко­то­рый на­хо­дит­ся в свое­об­раз­ной гар­мо­нии с окру­жа­ю­щей сре­дой. По­то­му что не из­ме­не­ния ге­роя важ­ны ав­то­ру-по­вест­во­ва­те­лю, а со­сто­я­ние сре­ды (в том чис­ле язы­ко­вое со­сто­я­ние). Вот по­че­му сю­жет­ная ос­но­ва про­из­ве­де­ния не ро­ман­но­го, а нра­во­опи­са­тель­но­го типа – пе­ред нами хро­ни­каль­ный сю­жет, свой­ствен­ный по­ве­сти.

Спе­ци­аль­но под­черк­нем: жан­ро­вая мар­ки­ров­ка не при­ни­жа­ет про­из­ве­де­ние, не ума­ля­ет его ста­тус. У ро­ма­на боль­ше пер­со­но­цен­три­че­ских воз­мож­но­стей, это так; од­на­ко невер­но было бы ска­зать, что ро­ман как жанр луч­ше по­ве­сти или рас­ска­за. Жанр – это все­го лишь воз­мож­но­сти, а как ими поль­зо­вать­ся и с ка­кой це­лью – это уже дру­гой раз­го­вор.

«Мерт­вые ду­ши» и «Та­рас Буль­ба» – по­ве­сти, что ни­как не де­ла­ет эти про­из­ве­де­ния хуже, чем «И­ди­о­т», на­при­мер. По­сколь­ку сю­жет не несет смыс­ло­вой на­груз­ки, раз­ви­тие по­ве­сти обу­слов­ле­но не при­чин­но-след­ствен­ны­ми свя­зя­ми; по­ве­стью дви­жет само вре­мя. Хро­нос. По­ря­док ве­щей. Нечто непод­власт­ное от­дель­но взя­то­му че­ло­ве­ку.

Про­шла зима – на­ста­ло лето; вра­ги со­жгли ста­ни­цу – ка­за­ки вос­ста­но­ви­ли ста­ни­цу. Этим и опре­де­ля­ет­ся че­ре­до­ва­ние бло­ков (глав, раз­де­лов) лиро-эпи­че­ско­го дис­кур­са. В фор­ма­те все той же ли­ри­че­ской про­зы. «…всяк вер­нув­ший­ся чер­кас­ский ка­зак пом­нил свой баз и свою го­роть­бу. След в след про­тап­ты­ва­ли ка­за­ки свои преж­ние троп­ки.

Спеш­но ста­ви­ли на преж­нем ме­сте ча­со­вен­ку. Воз­во­ди­ли мост­ки, тре­во­жа оди­чав­шую ля­гу­ша­чью бра­тию. Вода убы­ва­ла – жизнь при­бы­ва­ла. Клад­би­щен­ские мёрт­вые, пе­ре­жив­шие оди­но­че­ство, ли­ко­ва­ли, за­слы­шав го­ло­са жи­вых. Пав­ших него­же остав­лять на­дол­го: у них свой страх. Жи­вые пу­га­ют­ся мёрт­вых, мёрт­вые тос­ку­ют без жи­вы­х».

«Мо­ло­дая баба, по­те­ряв­шая дитя в ап­рель­ской воде, хо­ди­ла брю­ха­тая дру­ги­м». (Гла­ва тре­тья, I) Как го­во­рит­ся, Бог дал – Бог взял. Но вско­ре к Чер­кас­ску вновь при­шла неис­чис­ли­мая орда та­тар. По­бо­и­ще пе­ред сте­на­ми ста­ни­цы вы­пи­са­но мало ска­зать ма­стер­ски – эпо­пей­но, де­таль­но, зри­мо, в ди­на­ми­ке, ужа­са­ю­ще в сво­ей обы­ден­но­сти и неот­вра­ти­мо­сти.

Схлест­ну­лись две сти­хии: ка­за­чья и ба­сур­ман­ская. Ка­за­ки от­би­лись, хотя, ка­за­лось, у них не было ни­ка­ких шан­сов. Надо всем, ка­за­лось, ца­ри­ла хо­ро­шо зна­ко­мая рус­ским ло­ги­ка, впи­сан­ная незри­мы­ми скри­жа­ля­ми са­мой жиз­нью в их куль­тур­ный код: де­лай, что долж­но, и будь, что бу­дет. Хе­мин­гу­эев­ский ключ к по­бе­де «че­ло­век не за­тем рож­ден, что­бы тер­петь по­ра­же­ния; че­ло­ве­ка мож­но убить, но его нель­зя по­бе­дить», про­зву­чав­ший, слов­но от­кры­тие, в ХХ веке, во вре­ме­на Сте­па­на Ра­зи­на с дет­ства был зна­ком каж­до­му ка­за­чон­ку.

От­би­лись. Спу­стя неко­то­рое вре­мя – опять при­ступ. Та­та­ры. Или но­гаи. Или те и дру­гие. Все на кру­ги своя. Кру­го­во­рот жиз­ни. Но это не зна­чит, что по­вест­во­ва­тель пи­шет ни о чем, не со­об­ща­ет ни­че­го но­во­го. Он по­вест­ву­ет про жи­ву­честь и вы­жи­ва­е­мость, цеп­кость, жиз­не­устой­чи­вость ка­за­че­ства как сти­хии. Что­бы вы­жить, ну­жен осо­бый тип.

Ра­зин­ский. Гиб­кий и вме­сте несги­ба­е­мый. Со­сто­я­щий из про­ти­во­по­лож­но­стей. Как тума. С дру­гой сто­ро­ны, что­бы вы­жить, при­хо­ди­лось бес­пре­стан­но учить­ся, усва­и­вать уро­ки жиз­ни. Жизнь не сво­ди­лась к су­ще­ство­ва­нию в виде зве­ря или ово­ща. Прит­че­вое, сле­до­ва­тель­но, по­э­ти­че­ское на­ча­ло про­ни­зы­ва­ло жизнь как вы­жи­ва­ние.

Прит­ча вы­се­ка­лась из лю­бой, са­мой обы­ден­ной си­ту­а­ции. Я хочу ска­зать, ав­тор ото­всю­ду вы­се­кал ис­кры прит­чи сво­им ис­кро­мет­ным сло­гом. «…в до­ро­гу баб­ка Анюта ис­пек­ла два хле­ба. Пер­вый был с хруст­кой, как у за­пе­чён­ной рыбы или пти­цы, ко­роч­кой, но внут­ри лёг­кий и мяг­кий, как па­у­ти­на. Хо­ро­шо было от­ло­мить с пол­но­гот­ка той кор­ки и тас­кать от щеки к щеке, ве­се­ля язык.

А мож­но было вы­щип­нуть ду­х­мя­ную щер­ба­тую мя­коть, со­всем чуть-чуть – лос­ку­ток, что и в на­пёр­сток по­ме­стил­ся бы, спря­тать за зубы, и пе­ре­пря­ты­вать с ме­ста на ме­сто так дол­го, слов­но рот раз­ме­ром с ку­рень, и там есть свои углы и за­кут­ки. Дру­гой же хлеб был тя­жёл, как ока­ме­не­лый гли­ня­ный ко­ло­бок. Если та­ким ко­лоб­ком уда­рить о ка­мень, бог весть, кто трес­нет пер­вым.

От­ко­луп­нуть его было непро­сто. На раз­рез хлеб да­вал­ся ма­лы­ми кро­ха­ми, буд­то про­мо­ро­жен­ная ло­ся­ти­на. С та­ким хле­бом ого­ло­дав­ший то­ро­пить­ся не смел, до­воль­ство­вал­ся ма­лым. В та­кой хлеб ли­цом было не за­рыть­ся – губы рас­кро­ва­вишь, нос на­бок свер­нёшь. Хлеб учил по­чте­нью». (Гла­ва ше­стая, III) И хлеб учил по­чте­нью, и вой­на, и же­сто­кость, и отец, и мать, и ма­че­ха, и дед­ко Ла­ри­он, и блуд­ная Усти­нья, и плен, и Со­лов­ки....

Ум­ных все учит, а ду­ра­ку уро­ки не впрок. по­том при­был «го­су­да­рев по­слан­ни­к» Ждан, и ка­за­ки услы­ша­ли: «Де­ло наше, как пи­са­но в го­су­да­ре­вой гра­мо­те… во­е­вать Крым! (...) А ещё та зем­ля крым­ская див­на тем, что в Кор­суне ве­ли­кий князь Вла­ди­мир был в дав­ние вре­ме­на кре­щён, и хри­сти­ан­скую веру при­нёс с крым­ской зем­ли к нам в Русь».

(Гла­ва чет­вер­тая, XI) Но ка­за­ки свое­воль­но ре­ши­ли сна­ча­ла взять и раз­гра­бить («по­имать») Азов, преж­де чем во­е­вать Крым... А там уже были го­то­вы и Ца­рь­град «и­мать». Это ж ка­за­ки. Им сам черт не брат. А по­том... «…в те свет­лые, сне­жи­стые ян­вар­ские дни дон­цы по­лу­чи­ли весть: Вой­ско За­по­рож­ское и укра­ин­ные, Ма­лой Руси, го­ро­да, по­ре­шив на Раде Пе­ре­я­с­лав­ской, ушли под руку мос­ков­скую и ста­ли Русью.

Ве­ли­кая Русь объ­яла Ма­лую, и Ма­лая ста­ла Ве­ли­кой». (Гла­ва ше­стая, XI) Все шло сво­им че­ре­дом, ко­то­рый скла­ды­вал­ся в ис­то­рию. Ми­фо­ло­гию ка­за­че­ства Сте­пан впи­ты­ва­ет че­рез нехит­рые бай­ки «дед­ка» Ла­ри­о­на, пом­нив­ше­го и знав­ше­го мно­го, по­ни­мав­ше­го мало, а ве­рив­ше­го свя­то. Он-то и сфор­му­ли­ро­вал ос­нов­ные идео­ло­ге­мы ка­за­че­ства.

В ре­зуль­та­те Сте­пан Ра­зин, бу­ду­щий бун­тов­щик, об­рел не лад­но скро­ен­ную, но креп­ко сби­тую, очень про­стую кар­ти­ну мира, сло­жен­ную из ми­фов. В кни­ге бук­валь­но пред­став­лен на­бор хо­дуль­ных ми­фов, ско­рее, пе­ре­ко­че­вав­ших в то вре­мя из на­ше­го, неже­ли на­обор­от. В игре это вполне до­пу­сти­мо. «И как за­бра­ли Ка­зань и по­би­ли по­га­ных, Су­сар (ата­ман Су­сар Фе­до­ров -А.

А.) ис­про­сил у го­су­да­ря по­жа­ло­вать ка­за­кам Дон для про­мыс­ла – го­су­дарь и по­жа­ло­вал. До того дня ка­за­ки оби­та­лись тут как вол­ки, а ста­ли – как ка­за­ки… Ибо что по­жа­ло­вал го­су­дарь пра­во­слав­ный – то Хри­стос по­жа­ло­вал». (Гла­ва чет­вер­тая, IX) Это миф про то, «от­ку­да есть пош­ло» ка­за­че­ство как яв­ле­ние со­ци­аль­ное, го­во­ря на­уч­ным язы­ком.

«Все са­мо­ду­рью, как и я, по­ки­да­ли дома на рас­сей­ской сто­роне – ря­зан­цы, ме­щер­цы и се­врю­ки, или ж с чер­кас­ской сто­ро­ны. Одни ране, дру­гие поз­же со­шлись тут. На ни­зо­вом Доне нет ни од­но­го рода, ка­ко­го я б не пом­нил с из­на­ча­ла, али ж со вто­ро­го ко­ле­на… В ста­рые вре­ме­на был на Дону та­кой же дед, как я нон­че.

Ска­зы­вал тот дед­ка, что он и есть пер­вый ка­зак, и было с ним ещё три­на­дцать – те, что яви­лись сюда на про­мы­сел ране всех…» Это миф про то, кто та­кие ка­за­ки как эт­нос, про ро­до­слов­ную ка­за­че­ства. «Ка­зак лю­бую зем­лю пе­рей­дёт, и до края её до­бе­рёт­ся. По­то­му что ка­зак ве­ру­ет во Хри­ста. Дер­жись веры неру­ши­мо – ни­кем бит не бу­дешь.

Ка­зак и Азов по­ло­мал бы за­но­во, и Кон­стан­ти­нов град по­ло­мал бы, и в Иеру­ша­лим до­шёл бы. – А чего ж, дед? Ла­ри­он по­ка­чал по­со­хом в одну, в дру­гую сто­ро­ну, тяж­ко дыша. – Ка­за­ков – их за­все­гда мало, ди­тят­ко, – ска­зал. – Кал­мык мо­жет со­брать вой­ска со­рок ты­сяч. Крым­ский хан – вдвое боле. А ка­за­ки са­мое пре­ве­ли­кое вой­ско на моей па­мя­ти сби­ра­ли в шесть ты­сяч, ко­гда шли на Азов-го­род.

На весь бо­жий свет, по всем на­шим ре­кам, мо­жет, и есть – со­рок ты­сяч ка­за­ков. Их ежли со­брать – пре­град не бу­дет. Да кто ж то­гда бу­дет дер­жать Гос­по­ду Богу Ши­бир­ское цар­ство, чер­кас­ское за­по­ро­жье, Яик-реку и русь­кие окрай­ны сра­зу?.. По гор­сточ­ке вез­де на­сы­па­но – так и дер­жим…» Гла­ва тре­тья, III Это миф про веру и мис­сию ка­за­ков.

Из раз­го­во­ра с рус­ским куп­цом Хар­ла­мом Матве­и­чем «– …а Русь не за­ви­ду­ет ка­за­ку? – Чему? – не уди­вив­шись, спро­сил ку­пец. – Жить – ярмо та­щить, ко­гда мож­но – по-ка­зац­ки, – ска­зал Сте­пан, вдруг по­чув­ство­вав себя тем, ка­ким и был, – мла­дым. Ку­пец, не по­вер­нув го­ло­вы, про­дол­жал ды­шать в нос, как не слы­ша.

– У вся­ко­го своё ярмо, – ска­зал негром­ко. – Гос­подь без ярма ни­ко­го… – А ка­кое у ка­за­ка ярмо? – упря­мо спро­сил Сте­пан. – Ярмо ка­за­ка – баш­ка… – ска­зал ку­пец, гром­ко вы­смор­кал­ся, отёр руку о ляж­ку и по­лез вниз с пол­ка». Это миф про осо­бый ста­тус «воль­ны­х» ка­за­ков в рус­ском кре­пост­ном «му­жиц­ко­м» мире.

Дис­пут Сте­па­на с ля­хом Гже­го­шем в пле­ну – на поль­ском само со­бой, хотя я ци­ти­рую без тран­скрип­ции (Гла­ва чет­вер­тая, II) «– Рус­ские бо­яре у нас в Речи Поспо­ли­той пе­ре­хо­дят в ка­то­ли­че­скую веру – твер­до от­ве­чал лях. – Их не при­нуж­да­ют. Их не дер­жат в тем­ни­цах, как тебя. Как меня. Они сами, сво­ей во­лей.

– Бля­ди по­то­му, – от­ве­чал Сте­пан, не опа­са­ясь разо­злить пана. – Хри­сто­ву веру ис­тин­ну русь­кий люд бе­ре­жёт да слав­ное ка­за­че­ство. У них кро­ме Бога нет ни­ко­го… А рус­ский бо­ярин – бо­яр­ство себе по­ку­па­ет но­вое. А Бога несёт на торг. Он как мыс­лит: вро­де тот же Исус, не по­гре­шу ни­чем… (...) - Рус­ский шлях­тич рас­по­ло­жен ви­деть зем­лю Поспо­лит­ную сво­ей зем­лёй!

От­че­го, спро­си меня? От­то­го, от­ве­чу, что нет в све­те дру­гой зем­ли, по­доб­ной на­ше­му оте­че­ству, пра­ва­ми и сво­бо­да­ми! Вез­де нево­ля: и у осма­нов, и у мос­ка­лей, и куда ни взгля­ни. А воль­но­сти – у нас… По­то­му как осо­знал он (рус­ский шлях­тич – А. А.): зве­ри­ное го­во­ре­нье ваше не мо­жет быть язы­ком ли­тур­гии! Гре­ки об­ма­ну­ли рус­ских тем, что не дали им сво­е­го язы­ка, и оста­ви­ли тот, на ко­то­ром вы неле­по изъ­яс­ня­е­тесь!

Но, бор­мо­ча на ва­шем язы­ке, до ис­тин­но­го ра­зу­ме­нья не дой­дёшь ни­ко­гда! На ва­шем язы­ке нет наук! На ва­шем язы­ке нет пра­вил! Грам­ма­ти­ка вам не ве­до­ма! И само сло­во сие вам не ве­до­мо! У рус­ских и не слы­хать о тех, кто ве­да­ет ста­рый гре­че­ский язык! Хри­сти­а­нин из стра­ны ин­дий­ской и по­ляк мо­гут го­во­рить друг с дру­гом о Боге!

А с вами – ни­кто! Немот­ство вла­де­ет вами! С вами ни­кто не по­го­во­рит! Кро­ме ва­ших же по­пов… Но ваши попы – та­кие же зве­ри! От­ве­тить, от­че­го я так строг к ва­шим по­пам? Ваши попы – же­нят­ся! Но­ча­ми они мнут баб!.. (...) Чтоб не вы­гля­деть гру­бо, ска­жу ина­че: попы ваши бес­по­ко­ят­ся о мир­ском! А ко­гда поп бес­по­ко­ит­ся о мир­ском, он за­бы­ва­ет о вере!

Русь ому­жи­чи­лась сни­зу до­вер­ху! Вот по­то­му, ка­за­че, ис­тин­ный рус­ский шлях­тич рас­по­ло­жен ви­деть зем­лю Поспо­лит­ную сво­ей зем­лёй!» Это за­пад­ный миф о «вар­вар­стве» рус­ских, в том чис­ле ка­за­ков, ибо для ля­хов и про­чих шве­дов все еди­но: ка­зак – зна­чит, рус­ский. И это миф о том, как мы вос­при­ни­ма­ем за­пад­ный миф.

«Сте­пан го­тов был сгу­бить вся­ко­го, кого встре­тил по­пе­рёк сво­е­го пути. Он дав­но из­был Бо­жий страх, сне­да­ю­щий при тать­бе. Од­на­ко ж преж­де, чем гу­бить, вы­учил­ся он со вся­ким, кто до­сто­ин того, быть в миру, и лад не ру­шить по­пу­сту, но, на­про­тив, кре­пить. И речь ино­язы­кая, из­вест­ная ему, пре­мно­го по­соб­ля­ла ему в том.

За те по­зна­ния Сте­па­на сына Ти­мо­фе­е­ва Ра­зи­на на кру­гу Все­ве­ли­ко­го Вой­ска Дон­ско­го не раз ве­ли­ча­ли. Свер­ше­нья его были явны, а сло­ва – и ход­ки, и прыт­ки, и креп­ки, и леп­ки, и ёмки – креп­че за­мор­ско­го бу­ла­ту, и в пе­ре­го­во­ре, и в до­го­во­ре. но сла­до­сти ла­ты­ни не знал он». Это миф про ка­за­чье пред­став­ле­ние о гар­мо­нии и доб­ле­сти.

Про жиз­нен­ный уклад ка­за­ков, соб­ствен­но, все про­из­ве­де­ние. Все вме­сте – тща­тель­но со­бран­ный и от­ре­ста­ври­ро­ван­ный При­ле­пи­ным миф о ка­за­че­стве как осо­бом со­ци­о­куль­тур­ном пла­сте рус­ской жиз­ни. ин­те­рес­но, «яр­мо ка­за­ка – баш­ка»: это тоже миф? В том, что «Ту­ма» по­весть, а не ро­ман, за­ло­же­на глу­бо­кая ху­до­же­ствен­ная прав­да: Сте­пан Ра­зин ни­как не тя­нет на ге­роя ро­ма­на.

Ду­маю, у При­ле­пи­на ос­но­ва­ний на­звать «Ту­му» по­э­мой было не мень­ше, чем у Го­го­ля свои бес­смерт­ные «Мерт­вые ду­ши» (ко­то­рые несрав­нен­но выше по сво­им ху­до­же­ствен­ным до­сто­ин­ствам, неже­ли «Та­рас Буль­ба», где вос­пе­ты души ге­ро­и­че­ские, и в этом смыс­ле жи­вые, от­зы­ва­ю­щи­е­ся на жи­вые смыс­лы бы­тия; ху­до­же­ствен­ная ло­ги­ка – она та­кая, за­мыс­ло­ва­тая, за­тей­ли­вая). Души жи­вые, слож­ные, ищу­щие, про­ти­во­ре­чи­вые – это ма­те­ри­ал для ро­ман­но­го фор­ма­та; души «мерт­вы­е» (нечут­кие в ду­хов­но­му, нрав­ствен­но-пси­хо­ло­ги­че­ско­му на­ча­лу че­ло­ве­ка) или ста­тич­но ге­ро­и­че­ские – это ма­те­ри­ал для это­ло­ги­че­ской по­ве­сти. Тот же Та­рас Буль­ба, меж­ду про­чим, про­сто враж­де­бен те­ку­чей, спо­соб­ной к из­ме­не­ни­ям при­ро­де че­ло­ве­ка.

Он спо­со­бен су­ще­ство­вать в си­сте­ме ко­ор­ди­нат «или – или»; в си­сте­ме ко­ор­ди­нат «и – и» (и то, и дру­гое), где про­ти­во­ре­чия сов­ме­ща­ют­ся, а не стре­мят­ся по­гло­тить друг дру­га, Буль­ба (крас­но­ре­чи­вое про­зви­ще-фа­ми­лия: кар­тош­ка, овощ, неоду­шев­лен­ное рас­те­ние) ста­но­вит­ся имен­но «мерт­вой ду­шой». Он и млад­ше­го сына Ан­д­рия уби­ва­ет за то, что тот слож­нее, чем это необ­хо­ди­мо для того, что­бы быть «про­сто ка­за­ко­м». Все, что ме­ша­ет пер­во­быт­ной про­сто­те ка­за­ка – об­ра­зо­ва­ние («ла­ты­нь»), неж­ные чув­ства – то без­жа­лост­но вы­кор­че­вы­ва­ет­ся «ка­за­чьи­ми уни­вер­си­те­та­ми», ка­за­чьим вос­пи­та­ни­ем и об­ра­зо­ва­ни­ем.

Но Ан­дрий Та­ра­со­вич го­дит­ся на роль тра­ги­че­ско­го ро­ман­но­го ге­роя, а ге­ро­и­че­ский Та­рас Буль­ба – нет. С дру­гой сто­ро­ны, Та­рас – «ма­те­рый че­ло­ве­чи­ще», цель­ная глы­ба, ко­то­рая несо­кру­ши­ма в сво­ей цель­но­сти. Во вре­ме­на ли­хие (а ко­гда у нас бы­ва­ли иные вре­ме­на?) та­ким нет цены. С Ан­д­ри­ем в раз­вед­ку не пой­дешь, на та­ко­го труд­но по­ло­жить­ся: в нем двой­ное, скольз­кое, пре­да­тель­ское, те­ку­чее, нетвер­дое на­ча­ло слиш­ком оче­вид­но.

А со сто­ро­ны тре­тьей: за­чем со­ци­у­му нуж­ны та­кие, как Та­рас? Что­бы по­яви­лись та­кие, как Ан­дрий. В том, что Та­рас по­ро­дил Ан­д­рия, так­же есть про­стая, сер­мяж­ная, диа­лек­ти­че­ская прав­да жиз­ни. Раз­ви­тие пред­по­ла­га­ет по­яв­ле­ние «ро­ман­ной» фи­гу­ры Ан­д­рия. Да, утра­чи­ва­ет­ся цель­ность на­ту­ры, но зато по­яв­ля­ют­ся так необ­хо­ди­мая че­ло­ве­ку тон­кость куль­ту­ры, из­лиш­нее для Буль­бы гам­ле­ти­ан­ство, оне­гин­ская от­зыв­чи­вость на про­ти­во­ре­чи­вость мира.

При­мер­но так вы­гля­дит жан­ро­вая рас­клад­ка боль­шой про­зы на уровне схе­мы. «Ту­ма» ги­брид: в нем (в ней) ро­до­вые чер­ты это­ло­ги­че­ской по­ве­сти скре­щи­ва­ют­ся с чер­та­ми ро­ма­на. Воз­ни­ка­ют ос­но­ва­ния для мар­ги­наль­ной жан­ро­вой ха­рак­те­ри­сти­ки: тума. «Ту­ма» – это тума. Сте­пан Ра­зин по ти­па­жу тя­го­те­ет к Та­ра­су Буль­бе.

Но здесь кро­ет­ся ги­гант­ский ню­анс. Цель­ность Буль­бы од­но­знач­но на стра­же ка­за­чье­го мира, рус­ско­го мира, на­шей ци­ви­ли­за­ции, если на то пошло. Вре­ме­на были та­кие, ге­ро­и­че­ские. Не до жиру, не до неж­но­стей. А чему слу­жит цель­ность и неуби­ва­е­мая рус­скость Ра­зи­на? С этим сле­ду­ет разо­брать­ся. Вы­бор ге­роя для «Ту­мы» не вы­гля­дит убе­ди­тель­ным с по­зи­ций се­го­дняш­не­го по­ни­ма­ния на­ших цен­но­стей.

Вы­гля­дит не то что­бы со­мни­тель­ным, «скольз­ким в сво­ей вред­но­сти», но имен­но не убе­ди­тель­ным по мер­кам куль­ту­ры. Я во­все не «под­сти­лаю со­лом­ку» – не го­тов­лю чи­та­те­ля к тому, что со­би­ра­юсь пе­ре­хо­дить к сла­бым сто­ро­нам силь­но­го ро­ма­на (с од­ной сто­ро­ны, с дру­гой сто­ро­ны...); я по­пы­та­юсь об­на­ру­жить не сла­бую, а обо­рот­ную сто­ро­ну ро­ма­на.

Я буду по­вы­шать став­ки в игре, ко­то­рую пред­ло­жил сам ро­ман. Буду вклю­чать гам­бург­ский счет. Апел­ли­ро­вать к ин­дек­су ве­ли­чия рус­ской (да и вся­кой иной) ли­те­ра­ту­ры. Что име­ет­ся в виду?