Чужой среди своих в параллельной реальности (заметки о романе Захара Прилепина «Тума»). Часть 4

15-18 ок­тяб­ря со­сто­ит­ся Все­рос­сий­ская на­уч­но-прак­ти­че­ская кон­фе­рен­ция пи­са­тель­ская кон­фе­рен­ция «Боль­шой стиль», ко­то­рую про­во­дит Союз пи­са­те­лей Рос­сии. «Боль­шой стиль» – это не про­сто раз­го­вор о ли­те­ра­тур­ном про­из­ве­де­нии, а по­пыт­ка со­ци­о­куль­тур­но­го осмыс­ле­ния ре­аль­но­сти и про­ек­ти­ро­ва­ние бу­ду­ще­го на­шей ци­ви­ли­за­ции. Мы от­кры­ва­ем этот раз­го­вор ста­тьёй Ана­то­лия Ни­ко­ла­е­ви­ча Ан­дре­ева о ро­мане За­ха­ра При­ле­пи­на «Ту­ма».

По­дроб­нее о «Боль­шом сти­ле» чи­тай­те тут Все кни­ги За­ха­ра При­ле­пи­на на «Ли­трес» Ан­дре­ев А. Н. док­тор фи­ло­ло­ги­че­ских наук, про­фес­сор, член Со­ю­за пи­са­те­лей Рос­сии А за­чем тебе воля, Стень­ка? Мож­но ска­зать, ткань ро­ма­на про­ни­за­на скры­ты­ми ци­та­та­ми и ал­лю­зи­я­ми, от­сы­ла­ю­щи­ми к на­ше­му вре­ме­ни, в тек­сте мно­го яв­ных и неяв­ных па­рал­ле­лей с по­нят­ны­ми всем со­вре­мен­ны­ми ре­а­ли­я­ми: на них неволь­но от­зы­ва­ешь­ся, и это де­ла­ет текст, во-пер­вых, «ду­шев­но и мен­таль­но близ­ки­м», а во-вто­рых, мо­дель про­шло­го вос­при­ни­ма­ет­ся как ме­та­фо­ра со­вре­мен­но­сти – как ре­аль­ность, па­рал­лель­ная на­шей.

Вос­при­ни­ма­ет­ся, опять же, как иг­ро­вой при­ем. И уж если го­во­рить о про­из­ве­де­ни­ях, ока­зав­ших вли­я­ние на «Ту­му» в ас­пек­те ху­до­же­ствен­ной тех­но­ло­гии, я бы в чис­ле пер­вых на­звал не «Пет­ра I» А. Н. Тол­сто­го и не «Я при­шел дать вам во­лю» В. М. Шук­ши­на, а фильм «А­ва­тар» Джейм­са Кэме­ро­на. В «Ту­ме», как и в «А­ва­та­ре», со­зда­на имен­но па­рал­лель­ная на­шей ре­аль­ность (со­вер­шен­но не важ­но, на бу­ду­щее она спро­еци­ро­ва­на или на про­шлое), ко­то­рая пе­ре­кли­ка­ет­ся с со­бы­ти­я­ми, фак­та­ми или ал­го­рит­ма­ми су­ще­ство­ва­ния че­ло­ве­ка.

Текст ста­но­вит­ся иг­рой, от­сы­ла­ю­щей чи­та­те­ля к пер­во­ис­точ­ни­ку. «Най­ди­те де­сять от­ли­чий»: неволь­но втя­ги­ва­ешь­ся в эту игру. Ос­нов­ная приз­ма, сквозь ко­то­рую мы вос­при­ни­ма­ем со­бы­тия «Ту­мы», – веч­но дву­смыс­лен­ная и по­гра­нич­ная си­ту­а­ция «хох­ла­чи-се­че­ви­ки» – ка­за­ки-дон­ча­ки (рус­ские, по боль­шо­му сче­ту). «– А раз­до­ра на­ше­го для, го­во­рю ж!

Чего ты не рас­слы­шишь меня ни­как? – Кор­ни­ла уже и не слиш­ком сдер­жи­вал го­ло­са сво­е­го. – Хох­лач – брат наш во вся­ком по­хо­де и вся­кой бит­ве с бу­сур­ма­на­ми! Од­на­ко ж, Ти­мо­фей, знай. Дон­ча­ку все­гда лег­че – он на сво­е­го царя хоть че­рез раз, да огля­ды­ва­ет­ся. А се­че­вик – под чу­жим ко­ро­лём хо­дит, он ляц­кой про­по­ве­дью трав­лен, и от­то­го веры у него нет ни­ко­му.

Они за­ре­жут рус­ско­го посла, чтоб про­ве­дать, что́ мос­ков­ский царь пи­шет тур­ско­му сул­та­ну. По­том тур­ско­го посла при­ре­жут, чтоб раз­га­дать, что́ у сул­та­на на уме. Сле­дом за­шлют гон­цов в обе сто­ро­ны – с при­ся­га­ми». «…че­рез час за­хме­лев­ший Раз­дай­бе­да, то ли шут­куя, то ли все­рьёз рас­спра­ши­вал Кор­ни­лу: – Раз ты хо­дил со ста­ни­цей до Моск­вы, бать­ко Кор­ни­ла, нет ли у тя мос­ков­ских бояр в друж­ках, чтоб умо­ли­ли го­су­да­ря при­нять под свою руку ма­ло­рос­сий­скую Сечь?

С Ки­е­вым в при­да­чу? – Вы пе­рей­дё­те в под­дан­ство, а як чого не по-ва­ше­му, по­бе­жи­те в дру­гу сто­ро­ну, к уни­а­там сво­им, пе­ре­го­ва­ри­вать на­но­во, – на­смеш­ни­чал Кор­ни­ла, на­ро­чи­то пу­тая дон­ской вы­го­вор с ма­ло­русь­ким. – А то вы сами не бе­га­е­те, – от­ве­чал доб­ро­душ­но Раз­дай­бе­да. – Мы не бе­га­ем, а сто­им, где сто­я­ли, – от­ве­чал Кор­ни­ла, мед­лен­но под­ни­мая руку, сжа­тую в ку­лак, – и, вдруг силь­но стук­нул себя по гру­ди, там, где, неви­ди­мый, ви­сел крест.

– Ка­зак пра­во­слав­ный ток­мо царю пра­во­слав­но­му и мо­жет слу­жить, ка­кой бы воль­ный ни был, ибо за ка­зац­кой во­лей гля­дит все­бла­гой Хри­стос, а у Хри­ста пра­во­слав­ный царь на зем­ле один са­мо­власт­ный – русь­кий. Дру­гих нету­ти». В раз­го­во­ре с ля­хом Гже­го­шем Сте­пан, бу­дучи в пле­ну, вы­ра­зил это так: «Дон­цы – сво­е­му царю ка­за­ки!

А се­че­ви­ки – чу­жо­му ко­ро­лю ка­за­ки! Ещё б они не вос­ста­ва­ли про­ти­ву вас. Чу­жое не по­до­шьёшь к сво­е­му». «Раз­дай­бе­да без под­во­ха пе­ре­спра­ши­вал: – А вер­но ль, что не ваши вер­хо­вые ка­за­ки учу­ди­ли ту под­лость («о­би­де­ли рус­ских куп­цо­в» – А. А.), бать­ка Кор­ни­ла? От­кель мож­но ве­дать про то, еже­ли всех, как ска­зы­ва­ешь, по­би­ли?

Как мы бу­дем бить пра­во­слав­но­го че­ло­ве­ка, ко­гда мы – ветвь од­но­го ко­рен­ня? – Ко­рен­ня… – пе­ре­драз­нил Кор­ни­ла, и пе­ре­вёл гла­за на Ти­мо­фея с тем ви­дом, что веры средь хох­ла­чей нет ни­ко­му». (Гла­ва вто­рая, IX) И как ре­зю­ме зву­чит суж­де­ние («дед­ко» Ла­ри­он вну­ша­ет лю­бо­пыт­но­му Сте­па­ну): «– Наши се­че­ви­ки – пра­во­слав­ные бра­ты, пре­бы­ва­ю­щие в уни­ат­ском да шля­хет­ском пле­ну лит­вин­ско­м».

Надо по­ни­мать: с чер­во­то­чин­кой – но бра­ты. А нуж­ны ли та­кие бра­ты? Вот и ду­май­те «дум­ку», со­вре­мен­ные чи­та­те­ли. Кста­ти, фор­му­ла «пра­во­слав­ные, пре­бы­ва­ю­щие в уни­ат­ском пле­ну», – это ведь фор­му­ла тумы. Свой сре­ди чу­жих, чу­жой сре­ди сво­их. все мы по-сво­е­му тумы, если разо­брать­ся. Или вот си­ту­а­ция, ко­гда Минь­ка из (с)лож­но­со­чи­нен­ных идей­но-пат­ри­о­ти­че­ских со­об­ра­же­ний скло­ня­ет Сте­па­на к пре­да­тель­ству: де­скать, «мы с то­бой», ка­за­ки, вре­мен­но на­дев­шие шку­ру ба­сур­ман, а не «та­та­ро­ве», не лю­тые вра­ги, бу­дем вла­деть Русью.

Свои сре­ди чу­жих ведь силь­но луч­ше для от­чиз­ны, чем про­сто чу­жие... «– Мо­жет, с нас всё и за­чи­на­ет­ся, Стёп­ка? – спро­сил он (Минь­ка – А. А.), гля­дя бла­гост­но. – Ведь одно, ко­гда та­та­ро­ве при­хо­ди­ли на Русь, а со­всем иное – ко­гда мы с то­бой при­дём…» Еще со­всем недав­но мно­гие, за­слу­шав­ши­е­ся «сла­до­стью ла­ты­ни» За­па­да, «вре­мен­но, вре­мен­но, ко­неч­но» на­дев­шие мас­ку, что­бы не ска­зать «ш­ку­ру», ли­бе­ра­лов, рас­суж­да­ли при­мер­но так же, как Минь­ка.

Да и сей­час минь­ков­ская пси­хо­ло­гия, пси­хо­ло­гия тумы (и на­шим, и ва­шим, хотя ду­ма­ем толь­ко о себе), жи­вет и про­цве­та­ет, к со­жа­ле­нию. «Не хуже меня ве­да­ешь про то: для мос­ко­ви­тов вся­кий пле­нён­ный – пор­че­ный че­ло­век» (Минь­ка – Степ­ке). По­нят­но, как ра­бо­та­ет эта от­сы­лоч­ка к «вар­ва­ра­м» рус­ским, по­бе­див­шим в лю­той Ве­ли­кой Оте­че­ствен­ной войне?

Нет «прав и сво­бод» у мос­ко­ви­тов; есть толь­ко обя­зан­ность быть быд­лом, рас­ход­ным ма­те­ри­а­лом. Или вот на­мек из па­рал­лель­ной ре­аль­но­сти – доб­ро­воль­ная сда­ча «ба­тюш­кой пра­во­слав­ным го­су­да­рем на­шим… с ближ­ние бо­яре» Азо­ва-го­ро­да, взя­то­го с та­ким тру­дом, ге­ро­из­мом и неве­ро­ят­ны­ми жерт­ва­ми ка­за­ка­ми. Чи­тая ро­ман, воль­но или неволь­но дер­жишь в уме: Ев­ге­ний Ни­ко­ла­е­вич (я о При­ле­пине) – рус­ский воин, по­бы­вав­ший как раз там, где «хох­ла­чи», окон­ча­тель­но «за­трав­лен­ные ляц­кой про­по­ве­дью-идео­ло­ги­ей», хит­ро­муд­ро «утра­тив­шие па­мять» о сво­их «ко­рен­нях», на­смерть схлест­ну­лись с «дон­ча­ка­ми».

Две сти­хии со­шлись в ди­ком поле. Все как то­гда. Же­сто­кость смер­тель­ной схват­ки, так на­ту­ра­ли­стич­но опи­сан­ная в ро­мане, не из паль­ца вы­со­са­на. Это тоже «ци­та­та». За­чем нуж­ны ци­та­ты и ал­лю­зии, за­чем нуж­но за­па­рал­ле­ли­ва­ние ре­аль­но­стей про­шло­го и на­сто­я­ще­го? За­тем, что­бы вы­явить ар­хе­ти­пы, ле­жа­щие в ос­но­ве жиз­не­укла­да рус­ских (мос­ко­ви­тов и ка­за­ков: тень тумы как свой­ства ре­аль­но­сти ме­ре­щит­ся и здесь).

Вы­явить то, что не ме­ня­ет­ся, что де­ла­ет нас та­ки­ми, ка­кие мы есть. Кон­цен­тра­ци­ей ар­хе­ти­пов, надо по­ла­гать, яв­ля­ет­ся об­раз «ту­мы» – об­раз Стень­ки Ра­зи­на, во­брав­ше­го, надо по­ла­гать луч­шие чер­ты рус­ских ка­за­ков, – те чер­ты, ко­то­рые поз­во­ля­ют нам вы­жи­вать и се­год­ня. Что это за чер­ты? Что это за ар­хе­ти­пы?

Едва ли не глав­ный миф о рус­ских, неиз­вест­но кем со­чи­нен­ный (уж не за­пад­ни­ка­ми ли, по­клон­ни­ка­ми «ла­ты­ни»? с них, иезу­и­тов, ста­нет­ся), но по­че­му-то под­дер­жи­ва­е­мый са­мим рус­ски­ми, стро­ит­ся на лож­ном и зло­вред­ном по­сы­ле, буд­то они (то есть мы, рус­ские) без­удерж­но пред­рас­по­ло­же­ны к воле, ко­то­рую они по­чи­та­ют как «сво­бо­ду», склон­ны к бес­край­не­му и без­гра­нич­но­му, что они не ве­да­ют меры ни в чем. Имен­но это, яко­бы, опре­де­ля­ет ши­ро­ту души рус­ских, явно за­тме­ва­ю­щую, увы, ши­ро­ту их ума («яр­мо ка­за­ка – баш­ка»?

). Если бы все было имен­но так, если бы миф о рус­ских был прав­дой о рус­ских, мы бы дав­но сги­ну­ли, «по­ги­бо­ша аки об­ре». Но все не так, все ров­но на­обор­от. С во­лей рус­ских к воле надо бы разо­брать­ся. Да­вай­те рас­смот­рим Стень­ку Ра­зи­на не как клю­че­вой пер­со­наж «Ту­мы», а как ис­то­ри­че­ский и со­ци­о­куль­тур­ный миф – как про­то­тип на­ше­го тумы.

Эс­се­и­сти­че­ские за­мет­ки поз­во­ля­ют нам по­ши­ре взгля­нуть на ро­ман и в та­ком раз­ре­зе. Миф о Ра­зине как за­чи­на­те­ле рус­ско­го бун­та – это част­ное про­яв­ле­ние мифа о куль­те воле у рус­ско­го на­ро­да, веч­но по­че­му-то за­ба­ка­лен­но­го и об­не­сен­но­го. Так лю­бим волю, что судь­ба дер­жит нас, слов­но чу­до­ви­ще, в це­пях и «кре­по­сти» (ох, уж это кре­пост­ное пра­во).

Дай волю тем, кто со­би­ра­ет­ся прид­ти к вам, что­бы дать вам волю, и вы по­лу­чи­те мон­стра: по­лу­чи­те того, кто «дик­та­ту­ру на­ту­ры» (по­ры­вы души, культ бес­со­зна­тель­но­го) ста­вит выше «дик­та­ту­ры куль­ту­ры» (за­ко­нов нрав­ствен­ных и со­ци­аль­ных). Все эти «цы­га­ны» (Але­ко), Тур­ки (улич­ное про­зви­ще Ме­ле­хо­вых – ау, «Ти­хий Дон»), Тумы – все эти осо­би с при­ме­сью го­ря­чих юж­ных «ба­сур­ман­ских» кро­вей, все эти по­э­ти­за­ции бес­кон­троль­ных по­ры­вов к воле, что яв­ля­ет­ся, яко­бы, по­ка­за­те­лем ши­ро­ты души, – все это на са­мом деле яв­ля­ет­ся по­ка­за­те­лем де­фи­ци­та дис­ци­пли­ны ума, де­фи­ци­та ре­гу­ля­ции от ума, по­ка­за­те­лем неуме­ния вы­стра­и­вать от­но­ше­ния с ми­ром как по­зна­ва­тель­ные (куль­тур­ные), под­ме­няя их «на­ту­раль­ны­ми», при­спо­со­би­тель­ны­ми. По­ка­за­те­лем не столь­ко жаж­ды воли, сколь­ко дури, про­ще го­во­ря.

Это в прин­ци­пе не рус­ская ис­то­рия; это, мо­жет быть, ис­то­рия про сла­бость рус­ских, про уяз­ви­мые точ­ки рус­ской «без­огляд­ной» на­ту­ры, но это не ис­то­рия про силу рус­ских. По­э­ти­за­ция и ро­ман­ти­за­ция сво­их сла­бо­стей – это при­знак имен­но сла­бо­сти, и ни­че­го бо­лее. В рус­ском куль­тур­ном коде прин­ци­пи­аль­но иное от­но­ше­ние к по­ры­вам души, сур­ро­га­те куль­та сво­бо­ды.

(см. мою кни­гу «И­део­ло­гия как фе­но­мен куль­ту­ры и ци­ви­ли­за­ци­он­ный ре­сурс Рос­си­и») Пуш­кин знал, о чем пи­сал. Вна­ча­ле было так: «На све­те сча­стья нет – но есть по­кой и воля!» А в кон­це: «Я ду­мал: воль­ность и по­кой – за­ме­на сча­стью. Боже мой, как я ошиб­ся, как на­ка­зан!» Вспом­ним эпи­зод из по­ве­сти «Ка­пи­тан­ская доч­ка», где Пу­га­чев рас­ска­зы­ва­ет «за­тей­ли­ву­ю» сказ­ку об орле и во­роне рус­ско­му офи­це­ру пра­пор­щи­ку Гри­не­ву (кста­ти, вполне себе «ту­ме» по сво­ей кар­тине мира).

Смысл сказ­ки в том, что гло­ток воль­ной жиз­ни сто­ит са­мой жиз­ни. «Нет, брат во­рон, чем три­ста лет пи­тать­ся па­да­лью, луч­ше раз на­пить­ся жи­вой кро­вью, а там что бог даст!» На что Гри­нев от­ве­ча­ет: «Но жить убий­ством и раз­бо­ем зна­чит, по мне, кле­вать мерт­ве­чи­ну». Зна­ме­ни­тая фор­му­ла «Рус­ский бунт, бес­смыс­лен­ный и бес­по­щад­ный»: это ска­за­но имен­но про «во­лю».

Бунт – это фор­ма про­яв­ле­ния стрем­ле­ния к воле. И ка­за­че­ство в «Ка­пи­тан­ской доч­ке» (но не во всем твор­че­стве Пуш­ки­на), но­си­те­ли воль­но­го на­ча­ла, бун­тов­щи­ки, мя­теж­ни­ки, изоб­ра­же­ны Пуш­ки­ным как де­струк­тив­ная сила. В пол­ной мере это от­но­сит­ся и к Ра­зи­ну, и к ра­зин­щине. По по­во­ду пуш­кин­ской ци­та­ты «Ра­зин есть един­ствен­ное по­э­ти­че­ское лицо рус­ской ис­то­ри­и», с ко­то­рой на­чи­на­ют­ся все лу­ка­вые дум­ки о Ра­зине.

Все зна­ют: ци­та­ты не сле­ду­ет вы­ры­вать из кон­тек­ста, ина­че смысл ци­та­ты мож­но по­ме­нять на про­ти­во­по­лож­ный. Все зна­ют, но не все де­ла­ют. Осе­нью 1824 г., в ссыл­ке в Ми­хай­лов­ском, Пуш­кин за­пи­сы­вал со слов сво­ей няни Ари­ны Ро­ди­о­нов­ны на­род­ные сказ­ки и пес­ни. Сре­ди них были пес­ни о сыне Стень­ки Ра­зи­на и о са­мом Стень­ке Ра­зине («Как на утрен­ней заре, вдоль по Каме по реке…»

). То­гда же Алек­сандр Сер­ге­е­вич по­про­сил бра­та при­слать ему из Пе­тер­бур­га «и­сто­ри­че­ское, су­хое из­ве­стие о Сень­ке Ра­зине, един­ствен­ном по­э­ти­че­ском лице рус­ской ис­то­ри­и». Три «Пес­ни о Стень­ке Ра­зи­не» яв­ля­ют­ся ори­ги­наль­ны­ми про­из­ве­де­ни­я­ми Пуш­ки­на. Он хо­тел на­пе­ча­тать свои «Пес­ни о Стень­ке Ра­зи­не» и пред­ста­вил их Ни­ко­лаю I, ко­то­рый, как из­вест­но, в 1826 г.

взял­ся быть цен­зо­ром по­эта. Од­на­ко Пуш­кин по­лу­чил от­каз со сле­ду­ю­щей мо­ти­ви­ров­кой: «Пес­ни о Стень­ке Ра­зине, при всем по­э­ти­че­ском сво­ем до­сто­ин­стве, по со­дер­жа­нию сво­е­му не при­лич­ны к на­пе­ча­та­нию. Сверх того цер­ковь про­кли­на­ет Ра­зи­на, рав­но как и Пу­га­че­ва». Вот зна­ме­ни­тая пуш­кин­ская пес­ня о «по­э­ти­че­ском ли­це».

Что не кон­ский топ, не люд­ская молвь, Не тру­ба тру­ба­ча с поля слы­шит­ся, А по­го­душ­ка сви­щет, гу­дит, Сви­щет, гу­дит, за­ли­ва­ет­ся. За­зы­ва­ет меня, Стень­ку Ра­зи­на, По­гу­лять по морю, по си­не­му: «Мо­ло­дец уда­лой, ты раз­бой­ник ли­хой, Ты раз­бой­ник ли­хой, ты раз­гуль­ный буян, Ты са­дись на ла­дьи свои ско­рые, Рас­пу­сти па­ру­са по­лот­ня­ные, По­бе­ги по морю по си­не­му. При­го­ню тебе три ко­раб­ли­ка: На пер­вом ко­раб­ле крас­но зо­ло­то, На вто­ром ко­раб­ле чи­сто се­реб­ро, На тре­тьем ко­раб­ле душа-де­ви­ца».

Что по­э­ти­зи­ру­ет здесь Пуш­кин? Стень­ку Ра­зи­на как про­дол­же­ние и во­пло­ще­ние неукро­ти­мой сти­хии – сти­хии нера­зум­ной и без­рас­суд­ной. И бес­по­щад­ной, само со­бой. Од­но­вре­мен­но с пес­ня­ми о Стень­ке Ра­зине Пуш­кин за­кан­чи­ва­ет по­э­му «Цы­га­ны», пи­шет «К мо­рю» («Про­щай, сво­бод­ная сти­хи­я»); осе­нью 1824 года во­об­ще за­кан­чи­ва­ет­ся ро­ман­ти­че­ский пе­ри­од его твор­че­ства , ко­гда за утвер­жде­ни­ем сво­бо­ды, на пер­вый взгляд, скры­ва­лось если не вос­пе­ва­ние, то оправ­да­ние свое­во­лия (анар­хиз­ма, по сути).

Пуш­кин то­рил до­ро­гу к сво­бо­де, к куль­ту ко­то­рой при­шел в бо­лее позд­них ве­щах (в «Ев­ге­нии Оне­ги­не», «Ка­пи­тан­ской доч­ке»). В от­но­ше­нии к ра­зин­щине, по боль­шо­му сче­ту, мы слы­шим от­го­лос­ки «бай­ро­низ­ма», пе­ре­не­сен­ные на поч­ву рус­ской ис­то­рии. По­ни­ма­ние сво­бо­ды как без­гра­нич­ной воли, что было в пух и прах раз­вен­ча­но в Ка­пи­тан­ской доч­ке.

Стро­го го­во­ря, ни­че­го хо­ро­ше­го ра­зин­щи­на не при­нес­ла ни ка­за­кам, ни кре­стья­нам, ни по­волж­ским на­ро­дам, ни даже го­су­дар­ству рос­сий­ско­му. «Са­мое по­э­ти­че­ское лицо рус­ской ис­то­ри­и» на по­вер­ку ока­за­лось бун­тов­щи­ком, мя­теж­ни­ком, «раз­бой­ни­ко­м» и «раз­гуль­ным бу­я­но­м». Ка­кой была цель вос­ста­ния, кре­стьян­ской вой­ны?

А ни­ка­кой, по боль­шо­му сче­ту. «Бить» бояр, дво­рян. Бунт ради бун­та, бес­смыс­лен­но­го и бес­по­щад­но­го. Каж­дый, пе­ре­шед­ший на сто­ро­ну Ра­зи­на, спе­шил по­бы­вать «в шку­ре сво­бод­но­го че­ло­ве­ка». В опре­де­лен­ном смыс­ле та­кой «ат­трак­ци­он неви­дан­ной сво­бо­ды» об­ла­да­ет из­вест­ной пси­хо­ло­ги­че­ской са­мо­цен­но­стью и при­вле­ка­тель­но­стью: зло, ря­дя­ще­е­ся в шку­ру бес­ша­баш­но­сти, бы­ва­ет оба­я­тель­ным.

Но это пес­ня не про сво­бо­ду; это бунт раб­ско­го со­зна­ния. При­ле­пин все это, ко­неч­но, зна­ет не хуже меня. И все-таки – Ра­зин? Мож­но ска­зать, что у При­ле­пи­на Ра­зин не та­кой, ка­ким был в ре­аль­но­сти, он та­кой да не та­кой, он дру­гой, хо­ро­ший. Мож­но. Но тут дело в дру­гом. Мож­но в ка­че­стве ге­роя из­брать Хри­ста, а мож­но – Иуду.

И уже ясно, о чем пой­дет речь. Так устро­ен язык куль­ту­ры, свя­зан­ный с ее смыс­ла­ми. Ра­зин – это сим­во­ли­че­ский ори­ен­тир, он во­брал всю смыс­ло­вую на­груз­ку мифа. Да, в «Ту­ме» нет пока того Ра­зи­на, о ко­то­ром мы го­во­рим, и неиз­вест­но, бу­дет ли. Мы же ана­ли­зи­ру­ем не ги­по­те­ти­че­скую три­ло­гию, а вполне за­кон­чен­ный текст.

Да, в этом тек­сте нет Ра­зи­на-бун­тов­щи­ка. По­это­му наши рас­суж­де­ния надо вос­при­ни­мать не как упрек При­ле­пи­ну, а как предо­сте­ре­же­ние о рис­ке «по­ста­вить не на тот сим­вол», что ли. За­чем этот сим­вол и ти­паж ну­жен нам се­год­ня? Что­бы что, как го­во­рит­ся? Тип Ра­зи­на как за­прос на пе­ре­ме­ны? На­зо­ви­те хоть один пе­ри­од рус­ской или лю­бой дру­гой ис­то­рии, ко­гда пе­ре­ме­ны были бы не ак­ту­аль­ны.

У нас все­гда в эко­но­ми­че­ской и со­цио-куль­тур­ной ре­аль­но­сти пе­ре­грев, необ­хо­ди­мость в пре­об­ра­зо­ва­ни­ях, пе­ре­строй­ках и об­нов­ле­ни­ях. Все­гда за­прос на пе­ре­ме­ны (что, меж­ду про­чим, нор­маль­но). Толь­ко осу­ществ­лять пе­ре­ме­ны сле­ду­ет ме­то­да­ми, ров­но про­ти­во­по­лож­ны­ми ра­зин­щине. Фе­но­мен ра­зин­щи­ны и са­мо­го пред­во­ди­те­ля, бро­са­ю­ще­го в Вол­гу княж­ну из са­мо­дур­ства (воль­но­му, по­ни­ма­ешь, воля), не вы­зы­ва­ет, чест­но го­во­ря, со­чув­ствия.

Пу­га­чев (тень или клон Ра­зи­на) у Пуш­ки­на по­ка­зан на­мно­го тонь­ше, он не толь­ко азарт­ный бун­тарь, но и че­ло­век че­сти, ко­то­ро­му важ­на мо­раль­ная по­бе­да над про­тив­ни­ком; при этом сам бунт не вы­зы­ва­ет ни­че­го, кро­ме от­вра­ще­ния и со­жа­ле­ния (см. мою ста­тью Пра­пор­щик Гри­нев VS ком­бат, или В ли­те­ра­ту­ре все­гда по­беж­да­ет жерт­ва) Се­год­ня куль­тур­ный и, не по­бо­юсь это­го сло­ва, ци­ви­ли­за­ци­он­ный за­прос на дру­гое – на лич­ность, на мыс­ля­ще­го ге­роя, су­мев­ше­го стать счаст­ли­вым. На­сто­я­щий культ сво­бо­ды и по­зна­ва­тель­но­го от­но­ше­ния на­чи­на­ет­ся с Ев­ге­ния Оне­ги­на.

Тума – и Оне­гин: по­чув­ствуй­те раз­ни­цу. Нуж­но ли та­кое по­лот­но, та­кой, с поз­во­ле­ния ска­зать, дис­курс «Боль­шо­му сти­лю»? Это­го ли ждет «Боль­шой стиль»? «Боль­шо­му сти­лю», с моей точ­ки зре­ния, необ­хо­ди­мо то, что та­лант­ли­во, неожи­дан­но, по­про­сту ин­те­рес­но. За­хар При­ле­пин ни­ко­го ни о чем не спра­ши­вал; при­шел, предъ­явил и уди­вил: за­мыс­лом и ис­пол­не­ни­ем за­мыс­ла.

Ста­ло ясно: воз­мож­но­сти рус­ско­го сло­ва не ис­чер­пы­ва­ют­ся до­сти­же­ни­я­ми ко­ри­фе­ев сти­ля Лес­ко­ва, На­бо­ко­ва, Саши Со­ко­ло­ва, Ан­дрея Пла­то­но­ва, це­лой ар­мии их в раз­ной сте­пе­ни да­ро­ви­тых под­ра­жа­те­лей, ко­то­рые стиль ста­ви­ли выше со­дер­жа­ния, «о­т­ры­ва­ли» одно от дру­го­го. Сти­ле­вой ре­сурс рус­ско­го язы­ка в ка­че­стве са­мо­цен­но­го по­вер­нул­ся но­вой, несколь­ко неожи­дан­ной гра­нью. Бра­во.

Но – все же, все же, все же... Рус­ская ли­те­ра­ту­ра со­зда­ла та­кой куль­тур­ный за­пас проч­но­сти, от­кры­ла та­кие за­ле­жи того, что пред­сто­ит осво­ить, что, хо­тим мы того или нет, на нас да­вит груз опре­де­лен­ных ожи­да­ний – груз куль­тур­но­го за­про­са. Раз­ви­вать­ся в рус­ской ли­те­ра­тур­ной тра­ди­ции озна­ча­ет не про­сто удив­лять лю­бой це­ной и по лю­бо­му по­во­ду; раз­ви­вать­ся озна­ча­ет удив­лять в рам­ках куль­тур­но­го за­про­са (вы­зо­ва).

Ду­маю, у нас есть воз­мож­ность за­гля­нуть в ли­те­ра­тур­ное бу­ду­щее; пря­мо го­во­ря – пред­ска­зать пики раз­ви­тия рус­ской ли­те­ра­ту­ры как ми­ро­во­го ли­де­ра. До­сти­же­ния рус­ской (да и ми­ро­вой) ли­те­ра­ту­ры уже мож­но пред­ста­вить как некую ли­те­ра­тур­ную «таб­ли­цу Мен­де­ле­е­ва» – как таб­ли­цу, где обо­зна­че­ны пи­ко­вые до­сти­же­ния и, глав­ное, со­во­куп­ность фак­то­ров, обес­пе­чив­ших саму воз­мож­ность до­сти­же­ний. Что­бы не углуб­лять­ся в эту смут­ную и дис­кус­си­он­ную ма­те­рию, сфор­му­ли­ру­ем про­гноз, ос­но­ван­ный на куль­тур­ном за­про­се.

Чего не хва­та­ет рус­ско­му миру, на­ше­му об­ще­ству и, со­от­вет­ствен­но, на­шей ли­те­ра­ту­ре? Об­ра­за «рус­ско­го че­ло­ве­ка в его раз­ви­тии, в ка­ком он, мо­жет быть, явит­ся че­рез две­сти лет» (Го­голь о Пуш­кине). В пе­ре­во­де на внят­ный рус­ский и в на­шей вер­сии это озна­ча­ет: нам не хва­та­ет Ев­ге­ния Оне­ги­на в со­вре­мен­ном ва­ри­ан­те.

Необ­хо­дим ро­ман о неогра­ни­чен­ных воз­мож­но­стях лич­но­сти, огра­ни­чен­ных со­вре­мен­ным уров­нем раз­ви­тия че­ло­ве­ка. Две­сти лет по­чти про­шло, и нам необ­хо­дим пер­со­но­цен­три­че­ский ро­ман, муж­ской ро­ман о ста­нов­ле­нии лич­но­сти, ко­то­рая спо­соб­на стать счаст­ли­вой во­пре­ки всем об­сто­я­тель­ствам. И та­кой ро­ман по­явит­ся, он не мо­жет не по­явить­ся.

А по­че­му у нас нет ше­дев­ров мас­шта­ба «Ев­ге­ния Оне­ги­на» или «Ге­роя На­ше­го Вре­ме­ни»? Нет даже внят­но­го дви­же­ния в эту сто­ро­ну? По­то­му что мас­штаб Пуш­ки­на (по раз­ным при­чи­нам) не осмыс­лен нами (нами, не кем-то там на За­па­де: от них это­го ждать не сто­ит, по­то­му что они на это не спо­соб­ны) долж­ным об­ра­зом, не при­нят нами как куль­тур­ный за­вет и вы­зов, как ци­ви­ли­за­ци­он­ный ори­ен­тир.

«Ев­ге­ний Оне­гин», воз­мож­но, луч­шее про­из­ве­де­ние всех вре­мен и на­ро­дов, па­ра­док­саль­ным об­ра­зом не стал для на­шей ли­те­ра­ту­ры точ­кой при­тя­же­ния, ре­пер­ной точ­кой. Ни тени Оне­ги­на в ли­те­ра­ту­ре не на­блю­да­ет­ся. Как буд­то во­все не было Пуш­ки­на и его ве­ли­ко­го про­ро­че­ско­го ро­ма­на в сти­хах. Как буд­то нас дья­воль­ским об­ра­зом уве­ли в дру­гую сто­ро­ну.

Как буд­то нас дез­ори­ен­ти­ро­ва­ли. «Нын­че все умы в ту­ма­не»... По­че­му это ни­ко­го не вол­ну­ет? По­че­му глав­ное не ста­но­вит­ся глав­ным? Да, я верю: наш куль­тур­ный гу­мус на­би­ра­ет силу. При­дет вре­мя – и ге­ний явит­ся, куда он де­нет­ся («за­кон таб­ли­цы», если это за­кон, не от­ме­нит ни­кто). Но я так­же верю и в то, что фор­ми­ро­ва­ние гу­му­са – про­цесс от­но­си­тель­но управ­ля­е­мый и кон­тро­ли­ру­е­мый.

Это гло­баль­ный про­цесс, где уси­лия каж­до­го неве­ро­ят­но важ­ны. Меж­ду про­чим, в осмыс­ле­нии на­ших клю­че­вых фе­но­ме­нов ли­те­ра­ту­ры и куль­ту­ры ви­дит­ся одна из за­дач «Боль­шо­го сти­ля» как яв­ле­ния эпо­халь­но­го, если оно со­сто­ит­ся, ко­неч­но. «– Та­тар ти­лин­де энь эйи ат­лар ах­хын­да лаф эт­ме­си, эфен­ди (По-та­тар­ски луч­ше все­го го­во­рить о ло­ша­дях, эфен­ди.

– тат.), – ска­зал Сте­пан. – Ке ста Эл­лин­ка я тон Тэо? (А по-гре­че­ски – о Боге? – греч.) – спро­сил грек». «– О чём гла­го­лит язык Руси? – На моём язы­ке луч­ше мол­чать, – так же мед­ля, раз­де­ляя каж­дое ска­зан­ное сло­во, от­ве­чал Сте­пан». Что это озна­ча­ет? Здо­ро­во, но непо­нят­но... Язык дан, что­бы крас­но­ре­чи­во мол­чать...

Мож­но ли сей па­ра­докс ис­тол­ко­вать так: кри­ча­ще яр­кий стиль «Ту­мы» стал язы­ком мол­ча­ния (в куль­тур­ном смыс­ле)? Если «мысль из­ре­чен­ная есть ло­жь», то При­ле­пин, по боль­шо­му сче­ту, не лгал. Ну, по­чти не лгал. Нече­го ска­зать – го­во­ри кра­си­во: это в из­вест­ной сте­пе­ни мож­но от­не­сти ко всей по­э­ти­че­ской куль­ту­ре; это мож­но от­не­сти и к «по­э­ме» «Ту­ма».

Зна­чит ли это: го­во­ря о Ра­зине, луч­ше мол­чать о Ра­зине?.. По­лу­чит­ся ли?