Современный Достоевский: секретные архивы и неизвестные пружины биографии

МОСКВА, 5 июня

На Книж­ном фе­сти­ва­ле «Крас­ная пло­ща­дь» ис­то­рик-до­сто­е­вед, ака­де­мик РАЕН, член прав­ле­ния СПР Игорь Вол­гин вы­сту­пил с лек­ци­ей «До­сто­ев­ский – со­вре­мен­ный пи­са­тель». Мо­де­ра­то­ром встре­чи стал пи­са­тель, жур­на­лист и об­ще­ствен­ный де­я­тель Сер­гей Шар­гу­нов.

Игорь Вол­гин опре­де­лил Фё­до­ра Ми­хай­ло­ви­ча как глав­ный на­ци­о­наль­ный шифр: «До­сто­ев­ский — это рус­ский на­ци­о­наль­ный код, код стра­ны... весь XXI век идет к нему, что­бы чи­тать, чи­тать и чи­тать».

Раз­ви­вая ме­та­фо­ру ис­то­ри­че­ско­го пути Рос­сии, ака­де­мик от­ме­тил: «Рос­сия все­гда ко­леб­лет­ся над без­дной — это ее по­сто­ян­ная фор­ма. По До­сто­ев­ско­му, это её ста­ти­че­ское со­сто­я­ние, но сей­час в этом же со­сто­я­нии на­хо­дит­ся и весь мир».

Бла­го­да­ря по­лу­ве­ко­вым ар­хив­ным изыс­ка­ни­ям Вол­ги­на, слу­ша­те­лям от­кры­лись тай­ные пру­жи­ны био­гра­фии ге­ния.

Уди­ви­тель­ные фак­ты о клас­си­ке:

Мос­ков­ские кор­ни. Род пи­са­те­ля дви­гал­ся из Ли­тов­ско­го кня­же­ства, а его дед был уни­ат­ским свя­щен­ни­ком. Сам До­сто­ев­ский ро­дил­ся в Москве, про­жил тут 19 лет и по сво­ей пси­хо­ло­ги­че­ской глу­бине он — имен­но мос­ков­ский пи­са­тель.

Ми­сти­че­ское сов­па­де­ние на ка­тор­ге. Се­мья ве­ри­ла, что отец пи­са­те­ля был убит сво­и­ми кре­пост­ны­ми. По­ра­зи­тель­но, что на ка­тор­ге До­сто­ев­ский си­дел вме­сте с че­ло­ве­ком по фа­ми­лии Ефи­мов, ко­то­рый, как вы­яс­ни­лось по ар­хив­ным до­ку­мен­там, и был од­ним из пред­по­ла­га­е­мых убийц его отца! Этот под­спуд­ный сю­жет го­да­ми пи­тал его твор­че­ство.

Про­ро­че­ство о «Бе­са­х»-иде­а­ли­стах. Вол­гин свя­зал за­мы­сел вто­ро­го тома «Бра­тьев Ка­ра­ма­зо­вы­х» с ре­аль­ным тер­ро­ром 1880-х го­дов. Если в «Бе­са­х» ре­во­лю­ци­о­не­ры от­вра­ти­тель­ны, то в про­дол­же­нии «Ка­ра­ма­зо­вы­х» До­сто­ев­ский уга­дал иной па­ра­докс — «то, как в ра­ди­каль­ный тер­рор вне­зап­но ухо­дят чи­стые души и на­сто­я­щие иде­а­ли­сты». Глав­ный ге­рой, Алё­ша Ка­ра­ма­зов, дол­жен был по­ки­нуть мо­на­стырь и стать ре­во­лю­ци­о­не­ром-ца­ре­убий­цей. Ис­то­ки этой темы — в Ин­же­нер­ном учи­ли­ще (Ми­хай­лов­ском зам­ке), где за­го­вор­щи­ка­ми был убит им­пе­ра­тор Па­вел I.

Тай­ный обыск. В 1862 году До­сто­ев­ский тай­но по­се­тил в Лон­доне Гер­це­на. По­ни­мая, что пи­са­те­ля аре­сту­ют на гра­ни­це, Гер­цен по­шел на бес­пре­це­дент­ный шаг и опуб­ли­ко­вал в жур­на­ле «Ко­ло­кол» пре­ду­пре­жде­ние: «До­сто­ев­ский по воз­вра­ще­нии в Рос­сию бу­дет обыс­кан». Пи­са­тель успел уни­что­жить опас­ные бу­ма­ги и при обыс­ке ока­зал­ся аб­со­лют­но «чи­стень­ки­м», хотя оста­вал­ся под над­зо­ром по­ли­ции до 1877 года.

Встре­ча с бу­ду­щей же­ной. 4 ок­тяб­ря 1866 года к пи­са­те­лю при­шла 20-лет­няя сте­но­гра­фист­ка Анна Снит­ки­на, что­бы по­мочь за ме­сяц на­пи­сать ро­ман «И­г­ро­к». Сна­ча­ла До­сто­ев­ский ей страш­но не по­нра­вил­ся, но ве­че­ром пре­об­ра­зил­ся, уго­стил гру­шей и стал одер­жи­мо го­во­рить с ней о смерт­ной каз­ни. Ака­де­мик Вол­гин со­вер­шил ар­хив­ное от­кры­тие: по­че­му же он го­во­рил о смерт­ной каз­ни та­кой юной де­вуш­ке? Имен­но этим утром на Се­ме­нов­ском пла­цу каз­ни­ли ре­во­лю­ци­о­не­ра Ишу­ти­на. «До­сто­ев­ский весь день не мог со­брать­ся с мыс­ля­ми, его фан­том­ные боли ожи­ли, и ве­че­ром он из­лил это со­кро­вен­ное, страш­ное вос­по­ми­на­ние чу­жой де­вуш­ке, став­шей его спа­се­ни­е­м».

Ми­сти­фи­ка­ции и вера. До­сто­ев­ский немно­го ми­сти­фи­ци­ро­вал свою жизнь. Бро­сая ин­же­нер­ную служ­бу ради ли­те­ра­ту­ры, он вы­ду­мал миф, буд­то Ни­ко­лай I, бу­дучи сам ин­же­не­ром, раз­гне­вал­ся на его чер­теж: «Ка­кой ду­рак это на­чер­тил?». Но в ар­хи­вах не на­шлось ни­ка­ких под­твер­жде­ний вы­го­во­ру от им­пе­ра­то­ра. Так, пи­са­тель сжи­гал мо­сты, за­яв­ляя: «Ес­ли не по­лу­чит­ся с "Бед­ны­ми людь­ми", я утоп­люсь в Неве». Но слу­чи­лось чудо. Ни­ко­лай Некра­сов про­чи­тал ру­ко­пись всю ночь и ры­дал, а в 4 часа утра во­рвал­ся к ав­то­ру, вос­клик­нув: «Это выше сна!». За­тем они по­бе­жа­ли к кри­ти­ку Бе­лин­ско­му с кри­ком: «Но­вый Го­голь явил­ся!». Бе­лин­ский сна­ча­ла от­ре­зал: «У вас Го­го­ли как гри­бы рас­тут», но, про­чи­тав кни­гу, при­знал три­умф мо­ло­до­го ге­ния. Этот три­умф в од­но­ча­сье пе­ре­ло­мил судь­бу До­сто­ев­ско­го: без­вест­ный, го­то­вый бро­сить­ся в Неву, бук­валь­но за несколь­ко дней пре­вра­тил­ся в глав­но­го ин­тел­лек­ту­аль­но­го три­ум­фа­то­ра эпо­хи.

На ка­тор­ге жены де­каб­ри­стов по­да­ри­ли До­сто­ев­ско­му Еван­ге­лие, на по­лях ко­то­ро­го ро­ди­лась его зна­ме­ни­тая мак­си­ма: «Ес­ли б кто мне до­ка­зал, что Хри­стос вне ис­ти­ны, и дей­стви­тель­но было бы, что ис­ти­на вне Хри­ста, то мне луч­ше хо­те­лось бы оста­вать­ся с Хри­стом, неже­ли с ис­ти­ной». Хри­сто­вой прав­дой он ме­рил и по­ли­ти­ку: «То, что ис­тин­но для че­ло­ве­ка как лич­но­сти, долж­но быть ис­тин­но и для всей на­ци­и».

Эша­фот и про­ро­че­ство при­ми­ре­ния... Он жест­ко кри­ти­ко­вал Тур­ге­не­ва, ко­то­рый в очер­ке «Каз­нь Тро­п­ма­на» при­знал­ся, что в мо­мент са­мо­го убий­ства от­вер­нул­ся: как мож­но от­во­ра­чи­вать­ся, если ты взял­ся об этом пи­сать? Сам До­сто­ев­ский не от­во­ра­чи­вал­ся ни­ко­гда. Пе­ре­жив Се­ме­нов­ский плац и лич­но вы­тер­пев со­зер­ца­ние каз­ни Мо­ло­дец­ко­го, он до са­мо­го дна про­чув­ство­вал весь ужас на­си­лия — как го­су­дар­ствен­но­го, так и ре­во­лю­ци­он­но­го.

Имен­но этот без­жа­лост­ный опыт оче­вид­ца, за­гля­нув­ше­го в обе без­дны, поз­во­лил ему ле­том 1880 года про­из­не­сти свою ве­ли­кую Пуш­кин­скую речь. Он го­во­рил как че­ло­век, знав­ший ис­тин­ную цену про­ли­той кро­ви, и по­то­му пред­ло­жен­ная им ду­хов­ная мо­дель бес­кров­но­го ис­хо­да про­зву­ча­ла так мощ­но. На­элек­три­зо­ван­ные пред­чув­стви­ем ка­та­стро­фы люди па­да­ли в об­мо­рок, по­то­му что за его страш­ным опы­том со­зер­ца­ния ре­аль­ной смер­ти впер­вые услы­ша­ли ре­аль­ную, вы­стра­дан­ную на­деж­ду на на­ци­о­наль­ное при­ми­ре­ние.

Обо­рван­ная на­деж­да. Но эта на­деж­да ока­за­лась недол­гой. В на­ча­ле 1881 года До­сто­ев­ский ско­ро­по­стиж­но уми­ра­ет. Его по­хо­ро­ны пре­вра­ща­ют­ся в бес­пре­це­дент­ную об­ще­ствен­ную де­мон­стра­цию: за гро­бом шли бо­лее 30 ты­сяч че­ло­век, и все по­ли­ти­че­ские пар­тии — от кон­сер­ва­то­ров до ра­ди­каль­ных на­род­ни­ков-тер­ро­ри­стов — скло­ня­ют пе­ред ним свои зна­ме­на.

В этот мо­мент, 1 фев­ра­ля 1881 года, при­сут­ствие выс­ших чи­нов го­су­дар­ства на по­хо­ро­нах пи­са­те­ля ка­за­лось яв­ным зна­ком: власть го­то­ва к ко­рен­ным пе­ре­ме­нам и под­пи­са­нию Кон­сти­ту­ции Ло­рис-Ме­ли­ко­ва. Вся Рос­сия за­мер­ла в ожи­да­нии хруп­ко­го мира.

Но ров­но че­рез ме­сяц — 1 мар­та 1881 года — на­ро­до­воль­цы взры­ва­ют ка­ре­ту им­пе­ра­то­ра Алек­сандра II. На­чи­на­ет­ся глу­хое кон­сер­ва­тив­ное цар­ство­ва­ние Алек­сандра III.

До­сто­ев­ский, за­пе­ча­тав со­бой ве­ли­кую и тра­ги­че­скую эпо­ху, ушел бук­валь­но за мгно­ве­ние до это­го ро­ко­во­го уда­ра. Смерть убе­рег­ла пи­са­те­ля от са­мо­го страш­но­го для него зре­ли­ща — от осо­зна­ния того, что его ве­ли­кая Пуш­кин­ская про­по­ведь про­иг­ра­ла ре­аль­ной бом­бе тер­ро­ри­стов, а стра­на не удер­жа­лась и всё-таки рух­ну­ла в кро­ва­вую без­дну ха­о­са, ко­то­рую он так ге­ни­аль­но пред­ска­зал в «Бе­са­х».