«Двух столиц неприкаянный житель»: к 90 -летию поэта Евгения Рейна

Быть уче­ни­ка­ми Ев­ге­ния Рей­на – ка­ко­во это? Это жить и тво­рить с осо­зна­ни­ем сво­ей от­вет­ствен­но­сти пе­ред рус­ской сло­вес­но­стью, зная, что твои сти­хи бу­дет чи­тать ве­ли­кий рус­ский поэт, че­ло­век-эпо­ха, по­ло­жив­ший жизнь на ал­тарь по­э­зии. Рей­ну – 90. Де­вя­но­сто лет, бо­лее се­ми­де­ся­ти из ко­то­рых Ев­ге­ний Бо­ри­со­вич тво­рит и учит дру­гих тво­рить – имен­но тво­рить, а не пи­сать.

Да и кто в Рос­сии не зна­ет Ев­ге­ния Рей­на? Но тех, кому по­счаст­ли­ви­лось по­зна­ко­мить­ся с ним, всё-таки мень­ше, и мы, ав­то­ры этой ста­тьи, с гор­до­стью но­сим зва­ние его уче­ни­ков. Его по­э­ти­че­ский мир мо­ну­мен­та­лен, но каж­дая, даже са­мая ма­лень­кая де­таль иг­ра­ет по­эту на руку. Раз­би­рать его сти­хо­тво­ре­ние в упор, по­пы­тать­ся рас­ще­пить – то же са­мое, что раз­гля­ды­вать в упор кар­ти­ну мас­лом – буй­ство цве­та, круп­ные, буд­то бы слу­чай­ные маз­ки, бро­шен­ные на холст не ки­стью – ма­сти­хи­ном.

Но сто­ит отой­ти на пару мет­ров (или в слу­чае со сти­хо­тво­ре­ни­ем – от­стра­нить­ся и пе­ре­честь его це­ли­ком, не от­ры­ва­ясь, за­по­ем) – то взо­ру пред­ста­ёт чудо ис­кус­ства. По­рою, чи­тая или пе­ре­чи­ты­вая иное сти­хо­тво­ре­ние на­ше­го ма­сте­ра, хло­па­ешь себя по лбу: «Вот бы ко­гда-ни­будь тоже так на­пи­сать!» Но тут же одер­ги­ва­ешь сам себя – куда там!

– ве­ли­кий непод­ра­жа­ем, а Ев­ге­ний Бо­ри­со­вич, без­услов­но, к ве­ли­ким при­над­ле­жит. Мы вза­хлёб чи­та­ем его стро­ки и ча­сто в сво­их соб­ствен­ных вир­шах на­хо­дим что-то до боли зна­ко­мое и, улы­ба­ясь, за­ме­ча­ем: «А вот это у тебя – из Рей­на!» Ста­но­вит­ся ра­дост­но – нет, не от неволь­но­го под­ра­жа­ния Учи­те­лю, а от осо­зна­ния, что его по­э­зия уже рас­тво­ре­на, рас­тво­ря­ет­ся в тво­ей кро­ви.

Сра­зу на па­мять при­хо­дит бес­смерт­ная уте­ша­ю­щая сен­тен­ция Анны Ан­дре­ев­ны: «Но, мо­жет быть, по­э­зия сама – / Одна ве­ли­ко­леп­ная ци­та­та». Ев­ге­ний Бо­ри­со­вич – клас­сик рус­ской ли­те­ра­ту­ры. Его по­э­ти­ка бес­пре­це­дент­на, в част­но­сти – его по­э­мы, на­пи­сан­ные бе­лым сти­хом, яв­ле­ние уни­каль­ное в со­вре­мен­ной по­э­зии.

Бе­лая по­э­ма «Ба­ту­м» – без пре­уве­ли­че­ния, ше­девр, ко­то­рый, очень хо­чет­ся ве­рить, вой­дёт в хре­сто­ма­тии рус­ской по­э­зии ны­неш­не­го сто­ле­тия. Это про­из­ве­де­ние – если не квинт­эс­сен­ция по­э­зии Ев­ге­ния Рей­на, то одна из вер­шин его по­э­ти­че­ско­го мира. Клас­си­че­ский ямб, по­чти на всём про­тя­же­нии тек­ста – пя­ти­стоп­ный.

За­хва­ты­ва­ю­щий, пря­мо-таки каф­ки­ан­ский сю­жет. С каж­дой стра­ни­цей чи­та­тель ис­пы­ты­ва­ет всё боль­шее оше­лом­ле­ние – сре­ди ге­ро­ев «Ба­ту­ма» по­яв­ля­ют­ся та­кие несо­че­та­е­мые лич­но­сти, как Иосиф Ста­лин и Ага­сфер. Па­ра­докс в том, что их при­сут­ствие в по­э­ме пол­но­стью оправ­да­но и даже ло­гич­но. Даже силь­нее, чем куль­ми­на­ция (где ли­ри­че­ский ге­рой «под­пи­сы­ва­ет сво­ей жиз­нью» ми­сти­че­скую кви­тан­цию судь­бы) бу­до­ра­жит раз­вяз­ка про­из­ве­де­ния – от неё, от­кро­вен­но го­во­ря, во­ло­сы вста­ют ды­бом.

Ли­ри­че­ский ге­рой об­на­ру­жи­ва­ет на семи по­лу­чен­ных от Ага­сфе­ра фо­то­гра­фи­ях не свои порт­ре­ты, а нечто уже со­всем неожи­дан­ное: вот враг мой мерт­вый – в церк­ви от­пе­ва­нье, вот пер­вый друг на ост­ро­ве в ла­гуне, вот луч­ший уче­ник в пет­ле, и мать моя сто­ит средь рай­ских ку­щей, моя стра­на в огне вой­ны граж­дан­ской, и я, пре­да­тель­ски сда­ю­щий прав­ду во имя лжи… Я – на сво­ём кре­сте… Неимо­вер­ной по­э­ти­че­ской и ду­хов­ной си­лой нуж­но об­ла­дать, что­бы так объ­ять жизнь в несколь­ких фи­наль­ных стро­ках.

Ев­ге­ний Рейн го­во­рил и про­дол­жа­ет го­во­рить о себе чест­но и от­кры­то: «ли­ца не пря­ча, серд­ца не тая», если ци­ти­ро­вать его «луч­ше­го уче­ни­ка» – Бо­ри­са Ры­же­го. В пре­дель­ной от­кро­вен­но­сти, в ис­по­ве­даль­но­сти, ка­жет­ся, и за­клю­ча­ет­ся мощь по­э­зии Ев­ге­ния Бо­ри­со­ви­ча. А мо­жет быть дело еще в том, что ли­ри­че­ский ге­рой Рей­на пря­мо таки сли­ва­ет­ся с Рос­си­ей во всей ее пол­но­те: «двух сто­лиц непри­ка­ян­ный жи­тель» в сво­их сти­хах дает ощу­тить воз­дух этих двух сто­лиц – Ле­нин­гра­да и Моск­вы, но под­час в сти­хах по­яв­ля­ют­ся и Кам­чат­ка, где Рейн в на­шем юном воз­расте ра­бо­тал гео­ло­гом, и Псков­щи­на с её неза­бвен­ным се­лом Ми­хай­лов­ским.

Го­во­ря ино­ска­за­тель­но, как в сти­хо­тво­ре­нии «Элек­трич­ка 0:40» ста­кан зо­ло­то­го вина ста­но­вит­ся Рус­ским мо­рем, так и ли­ри­ка Ев­ге­ния Бо­ри­со­ви­ча ста­но­вит­ся во­пло­ще­ни­ем тон­кой души рус­ско­го ин­тел­ли­ген­та на про­тя­же­нии несколь­ких эпох. Осо­бен­но хо­ро­шо это вид­но на при­ме­ре сле­ду­ю­ще­го чет­ве­ро­сти­шия: Про­мчав­шись «Крас­ною стре­лой», Он по­гля­дел в окно с тос­кой. Ле­жа­ла зим­няя заря, Как жизнь, уби­тая за­зря.

Все­го в че­ты­ре стро­ки Ев­ге­нию Бо­ри­со­ви­чу уда­лось во­брать эк­зи­стен­ци­а­лизм До­сто­ев­ско­го, на­сто­я­щую рус­скую ханд­ру. «Как жизнь, уби­тая за­зря» – эта строч­ка ба­лан­си­ру­ет на гра­ни на­смеш­ки и от­ча­я­ния, но про­из­но­сит­ся с та­ким спо­кой­стви­ем и при­ня­ти­ем, слов­но бы «у­бий­ство жиз­ни за­зря» – это нечто есте­ствен­ное и пред­ска­зу­е­мое. Имен­но эта от­кро­вен­ность и есть тра­ги­че­ский эле­гизм Рей­на, о ко­то­ром и пи­сал Иосиф Брод­ский.

Тра­ги­че­ский эле­гизм, ко­то­рый так под­ку­па­ет лю­бо­го оте­че­ствен­но­го чи­та­те­ля, не по­на­слыш­ке зна­ко­мо­го с на­шей рус­ской тос­кой. Все мы зна­ем стро­ки из «Па­мят­ни­ка» Пуш­ки­на: «И дол­го буду тем лю­бе­зен я на­ро­ду, / Что чув­ства доб­рые я ли­рой про­буж­дал». Поэт, об­ра­ща­ясь к сво­е­му на­ро­ду, его куль­ту­ре, яв­ляя са­мый дух рус­ско­го че­ло­ве­ка, про­буж­да­ет те же «доб­рые чув­ства», что само по себе уже ста­но­вит­ся и «па­мят­ни­ком неру­ко­твор­ны­м».

У Ев­ге­ния Бо­ри­со­ви­ча есть свой «Exegi monumentum», ко­то­рый, как нам ка­жет­ся, необ­хо­ди­мо при­ве­сти здесь пол­но­стью: На­ка­нуне ста­ро­сти и жиз­ни Я хочу вам объ­явить одно: Я был счаст­лив, ибо был в от­чизне Са­мое по­след­нее зве­но. Вер­вия, что за­пле­тал Дер­жа­вин, То, что Пуш­кин вы­вел к небе­сам. Ни­ко­му по со­ве­сти не ра­вен, По­то­му что все при­ду­мал сам.

И прой­дёт еще одна эпо­ха, Вый­дет в Ле­нин­гра­де бед­ный том, Вер­ный до един­ствен­но­го вздо­ха В чер­ном пе­ре­пле­те, в го­лу­бом! Ев­ге­ний Бо­ри­со­вич ещё в пер­вой стро­фе утвер­жда­ет, что «был счаст­лив, ибо был в От­чизне / Са­мое по­след­нее зве­но». Чем это не ре­ми­нис­цен­ция к пуш­кин­ско­му «По­эту» – «И меж де­тей ни­чтож­ных мира, / Быть мо­жет, всех ни­чтож­ней он»?

По­че­му ав­тор про­ро­че­ски за­яв­ля­ет, что в Ле­нин­гра­де вый­дет том в го­лу­бом пе­ре­пле­те, то есть в се­рии «Биб­лио­те­ка по­эта», в ко­то­рой вы­хо­ди­ли толь­ко клас­си­ки? По­то­му что каж­дый чи­та­тель, ис­кренне лю­бя­щий свою Ро­ди­ну, най­дет в сти­хах Рей­на что-то род­ное и имен­но та­кое при­зна­ние по­эта обес­пе­чи­ва­ет ему ста­тус клас­си­ка. А всё-таки во­прос оста­ет­ся от­кры­тым: быть уче­ни­ка­ми Рей­на – ка­ко­во это?

Во­прос этот – ри­то­ри­че­ский, и от­ве­тить на него спо­соб­но толь­ко Вре­мя: смо­жем ли мы впи­тать весь ге­ний по­эта? Но все же се­год­ня мы име­ем честь по­здра­вить на­ше­го Учи­те­ля с де­вя­но­сто­ле­ти­ем этой скром­ной ста­тьей – а зна­чит, чему-то мы уже на­учи­лись. Ан­дрей Три­фо­нов, Ми­ха­ил Буд­ни­ков, сту­ден­ты II кур­са Ли­те­ра­тур­но­го ин­сти­ту­та им.

А. М.