Эпоха застоя в языке: слова, которые появились в 70–80-е годы

С од­ной сто­ро­ны — крас­ный транс­па­рант с ло­зун­гом «Ре­ше­ния XXV съез­да КПСС — в жизнь!» С дру­гой — при­глу­шён­ный диа­лог в оче­ре­ди: «Се­год­ня вы­бро­си­ли фин­ский сер­ве­лат, но мне не хва­ти­ло». Этот кон­траст — не про­сто за­ри­сов­ка из про­шло­го. Это линг­ви­сти­че­ский код до­сту­па к миру, ко­то­рый на­учил­ся су­ще­ство­вать в двух па­рал­лель­ных ре­аль­но­стях.

Язык эпо­хи за­стоя (1970-е — се­ре­ди­на 1980-х) стал иде­аль­ным от­ра­же­ни­ем это­го раз­дво­е­ния. Он рас­пал­ся на два по­то­ка: мёрт­вый, ри­ту­аль­ный язык пар­тий­ных от­чё­тов и жи­вой, ед­кий, пол­ный недо­мол­вок и ино­ска­за­ний язык ку­хонь, «ку­ри­ло­к» и квар­тир­ни­ков. Эта ста­тья — по­пыт­ка вскрыть язы­ко­вую кап­су­лу вре­ме­ни и про­ана­ли­зи­ро­вать сло­ва, став­шие сим­во­ла­ми сво­ей эпо­хи.

Мы уви­дим, как лек­си­ка от­ра­жа­ла глав­ные об­ще­ствен­ные яв­ле­ния: то­таль­ный де­фи­цит, культ «у­ме­ния жить», под­поль­ную куль­ту­ру и всё бо­лее за­мет­ное вли­я­ние За­па­да, про­ни­кав­шее сквозь «же­лез­ный за­на­вес». Линг­ви­сти­че­ский срез «раз­ви­то­го со­ци­а­лиз­ма» Что­бы по­нять эпо­ху, нуж­но вслу­шать­ся в то, как она го­во­ри­ла. А го­во­ри­ла она на двух раз­ных язы­ках, ко­то­рые ред­ко пе­ре­се­ка­лись.

Один пред­на­зна­чал­ся для три­бун, дру­гой — для жиз­ни. «Де­ре­вян­ный язы­к» идео­ло­гии: сло­ва, ко­то­рые ни­че­го не зна­чи­ли Офи­ци­аль­ный дис­курс эпо­хи за­стоя до­стиг со­вер­шен­ства в со­зда­нии так на­зы­ва­е­мо­го «но­во­яза» — язы­ка, функ­ция ко­то­ро­го за­клю­ча­лась не в том, что­бы со­об­щать, а в том, что­бы ри­ту­аль­но под­твер­ждать незыб­ле­мость си­сте­мы. Сам тер­мин «но­во­яз» (из­на­чаль­но при­ду­ман­ный Ору­эл­лом) при­жил­ся уже в пост­со­вет­ский пе­ри­од, од­на­ко это сло­во точ­но пе­ре­да­ет суть про­цес­са.

Ан­тро­по­лог Алек­сей Юр­чак в сво­ей кни­ге «Это было на­все­гда, пока не кон­чи­лось» от­ме­ча­ет, что к тому вре­ме­ни «ав­то­ри­тет­ный дис­курс... стал на­столь­ко пред­ска­зу­е­мым и по­все­мест­ным, что его фор­ма на­ча­ла пре­об­ла­дать над со­дер­жа­ни­е­м». Люди пе­ре­ста­ли вслу­ши­вать­ся в смысл слов, вос­при­ни­мая их как ри­ту­аль­ный фон.

«Раз­ви­той со­ци­а­лиз­м» . Глав­ная фор­му­ла эпо­хи, при­зван­ная за­мас­ки­ро­вать оче­вид­ный факт: обе­щан­ный ком­му­низм так и не на­сту­пил. Это была по­пыт­ка вы­дать за­стой за выс­шую ста­дию раз­ви­тия. «Про­до­воль­ствен­ная про­грам­ма» . Ве­ли­че­ствен­ное сло­во­со­че­та­ние, при­ня­тое в 1982 году, долж­но было ре­шить про­бле­му де­фи­ци­та.

В ре­аль­но­сти оно ста­ло сим­во­лом бес­си­лия вла­сти и си­но­ни­мом пу­стых обе­ща­ний, по­ро­див мно­же­ство анек­до­тов. «Чув­ство глу­бо­ко­го удо­вле­тво­ре­ни­я» . Обя­за­тель­ное кли­ше из но­вост­ных ре­пор­та­жей, опи­сы­ва­ю­щее ре­ак­цию со­вет­ских тру­дя­щих­ся на лю­бое ре­ше­ние пар­тии. В на­ро­де эта фра­за мгно­вен­но ста­ла мар­ке­ром иро­нии и сар­каз­ма, при­об­ре­тя пря­мо про­ти­во­по­лож­ное зна­че­ние.

«Мо­раль­ный об­лик стро­и­те­ля ком­му­низ­ма» , «идей­но-по­ли­ти­че­ский уро­вень» . Аб­стракт­ные, вы­хо­ло­щен­ные кон­струк­ции, пол­но­стью ото­рван­ные от ре­аль­но­сти. Они су­ще­ство­ва­ли в мире пар­тий­ных со­бра­ний и пе­ре­до­виц га­зе­ты «Прав­да», но не име­ли ни­ка­ко­го от­но­ше­ния к по­все­днев­ной жиз­ни че­ло­ве­ка. Язык быта: как го­во­рить о том, чего нет Ре­аль­ная жизнь тре­бо­ва­ла дру­го­го сло­ва­ря — точ­но­го, праг­ма­тич­но­го, опи­сы­ва­ю­ще­го глав­ную чер­ту эпо­хи: по­сто­ян­ную нехват­ку чего бы то ни было.

Как от­ме­ча­ет линг­вист Вла­ди­мир Но­ви­ков в «С­ло­ва­ре мод­ных сло­в», по­стро­ен­ный в СССР «ре­аль­ный со­ци­а­лиз­м» за­пом­нил­ся со­вре­мен­ни­кам в первую оче­редь оче­ре­дя­ми, де­фи­ци­том и бла­том. Итак, ка­кие сло­ва ста­ли сим­во­ла­ми того вре­ме­ни? Де­фи­цит . Глав­ное сло­во эпо­хи. Оно обо­зна­ча­ло не вре­мен­ные труд­но­сти, а пер­ма­нент­ное со­сто­я­ние эко­но­ми­ки.

Де­фи­ци­том было всё: от туа­лет­ной бу­ма­ги до хо­ро­ших книг. До­стать . Гла­гол, вы­тес­нив­ший сло­во «ку­пить». Ку­пить мож­но было то, что сво­бод­но ле­жа­ло на при­лав­ке. А вот всё цен­ное нуж­но было «до­ста­вать» — че­рез зна­ко­мых, с пе­ре­пла­той, в ре­зуль­та­те слож­но­го кве­ста. «До­стать» озна­ча­ло про­явить сме­кал­ку, лов­кость и, глав­ное, на­ла­дить нуж­ные свя­зи.

Блат . Глав­ная со­ци­аль­ная ва­лю­та со­вет­ско­го че­ло­ве­ка. Это си­сте­ма нефор­маль­ных свя­зей и вза­и­мо­услуг, ко­то­рая поз­во­ля­ла су­ще­ство­вать па­рал­лель­но с офи­ци­аль­ной си­сте­мой рас­пре­де­ле­ния. «По бла­ту» мож­но было до­стать би­ле­ты в те­атр, устро­ить ре­бён­ка в дет­ский сад или по­лу­чить за­вет­ный «за­каз» к празд­ни­ку.

Вы­бро­си­ли . Сло­во, ко­то­рое вы­зы­ва­ло ажи­о­таж сре­ди лю­дей. Оно озна­ча­ло, что де­фи­цит­ный то­вар вне­зап­но по­явил­ся в про­да­же. Услы­шав его, люди сры­ва­лись с ме­ста и бе­жа­ли к ма­га­зи­ну, вы­стра­и­ва­ясь в ги­гант­ские оче­ре­ди. Им­порт­ный . Это при­ла­га­тель­ное было си­но­ни­мом ка­че­ства, пре­сти­жа и меч­ты. Им­порт­ная вещь, будь то джин­сы, си­га­ре­ты или маг­ни­то­фон, ав­то­ма­ти­че­ски по­вы­ша­ла со­ци­аль­ный ста­тус её вла­дель­ца.

«Ок­но в Ев­ро­пу»: ан­гли­циз­мы и мо­ло­дёж­ный сленг Несмот­ря на «же­лез­ный за­на­вес», за­пад­ная куль­ту­ра: му­зы­ка, кино, мода — про­ни­ка­ла в СССР, при­но­ся с со­бой но­вые сло­ва. Эти ан­гли­циз­мы ста­но­ви­лись для мо­ло­дё­жи па­ро­лем, сим­во­лом сво­бо­ды и при­над­леж­но­сти к «сво­им». Джин­сы (или джин­сá ). Это было не про­сто сло­во и не про­сто одеж­да.

Это был культ, фе­тиш, объ­ект во­жде­ле­ния. На­сто­я­щие аме­ри­кан­ские джин­сы, да и лю­бая дру­гая фир­мá с за­вет­ным лей­б­лом сто­и­ли це­лое со­сто­я­ние на чёр­ном рын­ке. Ви­нил, диск, кас­сет­ник . Лек­си­ка, свя­зан­ная с му­зы­кой, ко­то­рая для мно­гих была глав­ным спо­со­бом уйти от се­рой дей­стви­тель­но­сти. За­пад­ные рок-груп­пы пе­ре­пи­сы­ва­лись с кас­се­ты на кас­се­ту, а ви­ни­ло­вые пла­стин­ки ( пла­сты ) были пред­ме­том кол­лек­ци­о­ни­ро­ва­ния и гор­до­сти.

Сейшн (от англ. session ). Так на­зы­ва­ли под­поль­ные или по­лу­ле­галь­ные кон­цер­ты рок-му­зы­кан­тов. Хип­пи, хип­по­вать . Обо­зна­че­ние це­лой кон­тр­куль­ту­ры, от­ри­цав­шей со­вет­ские цен­но­сти и про­по­ве­до­вав­шей лю­бовь, мир и сво­бо­ду. Бли­же к Олим­пиа­де-80 и по­сле неё в язык хлы­ну­ла но­вая вол­на: ви­дак (ви­део­маг­ни­то­фон), брейк (брейк-данс), крос­сов­ки .

Язык «в­то­рой куль­ту­ры»: ан­де­гра­унд и ина­ко­мыс­лие Па­рал­лель­но с офи­ци­аль­ным ис­кус­ством и ли­те­ра­ту­рой су­ще­ство­ва­ла «в­то­рая куль­ту­ра» — непод­цен­зур­ная, сво­бод­ная, жи­ву­щая по сво­им за­ко­нам. И у неё был свой сло­варь. Сам­из­дат и там­из­дат . Два по­ня­тия в неофи­ци­аль­ной ли­те­ра­ту­ре. Сам­из­дат — это ру­ко­пис­ные или ма­ши­но­пис­ные ко­пии за­пре­щён­ных тек­стов, ко­то­рые рас­про­стра­ня­лись «из рук в ру­ки».

Там­из­дат — кни­ги, из­дан­ные за гра­ни­цей («та­м») и неле­галь­но вве­зён­ные в СССР. Квар­тир­ник . Уни­каль­ное яв­ле­ние эпо­хи: до­маш­ний кон­церт, лек­ция или вы­став­ка. Квар­ти­ра ста­но­ви­лась един­ствен­ным сво­бод­ным про­стран­ством, где мож­но было услы­шать за­пре­щён­ных по­этов, уви­деть кар­ти­ны ху­дож­ни­ков-нон­кон­фор­ми­стов или по­слу­шать опаль­ных рок-му­зы­кан­тов.

Ту­сов­ка . Имен­но в 70–80-е годы это сло­во на­ча­ло при­об­ре­тать своё со­вре­мен­ное зна­че­ние — нефор­маль­ное со­об­ще­ство лю­дей, объ­еди­нён­ных об­щи­ми ин­те­ре­са­ми, будь то хип­пи, ху­дож­ни­ки или фар­цов­щи­ки. Дис­си­дент (или иро­нич­ное « дис­си­да »). Сло­во, ко­то­рое из уз­ко­го кру­га пра­во­за­щит­ни­ков вы­шло в бо­лее ши­ро­кие мас­сы для обо­зна­че­ния лю­бо­го ина­ко­мыс­ля­ще­го, че­ло­ве­ка, не со­глас­но­го с ге­не­раль­ной «ли­ни­ей пар­ти­и».

Язык анек­до­та: глав­ное ору­жие иро­нии По­ли­ти­че­ский анек­дот стал глав­ным жан­ром уст­но­го на­род­но­го твор­че­ства и са­мым эф­фек­тив­ным спо­со­бом борь­бы с «де­ре­вян­ны­м» язы­ком вла­сти. Его линг­ви­сти­че­ский ме­ха­низм был прост и ге­ни­а­лен: он брал мёрт­вое идео­ло­ги­че­ское кли­ше и, по­ме­щая его в бы­то­вой, аб­сурд­ный кон­текст, вскры­вал его пу­сто­ту и лжи­вость. Фра­зы вро­де «ли­ния пар­тии ко­леб­лет­ся вме­сте с ге­не­раль­ным сек­ре­та­рё­м» или бес­ко­неч­ные шут­ки про «до­ро­го­го Лео­ни­да Ильи­ча» ли­ша­ли офи­ци­аль­ный дис­курс са­краль­но­сти, «о­без­вре­жи­ва­ли» его сме­хом.

Анек­дот стал шко­лой кри­ти­че­ско­го мыш­ле­ния для це­ло­го по­ко­ле­ния. Лео­нид Ильич Бреж­нев при­бы­ва­ет с офи­ци­аль­ным ви­зи­том в Поль­шу. В аэро­пор­ту его встре­ча­ет по­чёт­ный ка­ра­ул, дети с цве­та­ми, всё ру­ко­вод­ство стра­ны. Бреж­нев схо­дит с тра­па, до­ста­ёт из кар­ма­на бу­маж­ку и тор­же­ствен­но чи­та­ет: — До-ро-ги-е поль-ски-е то-ва-ри-щи!

Все бур­но ап­ло­ди­ру­ют. Бреж­нев пе­ре­во­ра­чи­ва­ет бу­маж­ку и про­дол­жа­ет: — До-ро-ги-е мо-и мо-ск-ви-чи! В ря­дах встре­ча­ю­щих недо­уме­ние. Бреж­нев сно­ва пе­ре­во­ра­чи­ва­ет бу­маж­ку, сту­чит по ней паль­цем и сер­ди­то бор­мо­чет: — А кеп­ка-то моя где? Опять пе­ре­пу­та­ли! Этот анек­дот де­мон­стри­ру­ет, как вы­сме­и­ва­ли «де­ре­вян­ный язы­к»: Ис­поль­зу­ет­ся ре­аль­ное кли­ше.

Тор­же­ствен­ное об­ра­ще­ние «До­ро­гие то­ва­ри­щи!» и зна­ме­ни­тая ма­не­ра Бреж­не­ва чи­тать лю­бую речь по бу­маж­ке были неотъ­ем­ле­мой ча­стью офи­ци­аль­но­го ри­ту­а­ла. Со­зда­ёт­ся аб­сурд­ный кон­текст. Важ­ный текст офи­ци­аль­но­го при­вет­ствия ока­зы­ва­ет­ся пе­ре­ме­шан­ным с бы­то­вы­ми, лич­ны­ми за­пис­ка­ми («где моя кеп­ка?»). До­сти­га­ет­ся эф­фект «о­без­вре­жи­ва­ни­я».

Са­краль­ная фи­гу­ра ген­се­ка и па­фос мо­мен­та мгно­вен­но раз­ру­ша­ют­ся. Ли­дер стра­ны пред­ста­ёт немощ­ным ста­ри­ком, ко­то­рый не мо­жет ска­зать и двух слов без под­сказ­ки и пу­та­ет важ­ней­шие до­ку­мен­ты с лич­ны­ми ве­ща­ми. Та­ким об­ра­зом, анек­дот ли­шал власть её мо­ну­мен­таль­но­сти, сво­дя её к че­ло­ве­че­ско­му, ко­мич­но­му и жал­ко­му мас­шта­бу.

Сло­ва, во­шед­шие в речь той эпо­хи, де­мон­стри­ру­ют по­ра­зи­тель­ную спо­соб­ность язы­ка (и об­ще­ства) к адап­та­ции. Он стал фор­мой пас­сив­но­го со­про­тив­ле­ния, ин­стру­мен­том со­хра­не­ния здра­во­го смыс­ла в усло­ви­ях идео­ло­ги­че­ско­го аб­сур­да. Имен­но этот жи­вой, гиб­кий, на­ко­пив­ший ко­лос­саль­ную энер­гию иро­нии на­род­ный язык вы­рвал­ся на сво­бо­ду в годы пе­ре­строй­ки.

Он, слов­но кис­ло­та, мгно­вен­но рас­тво­рил про­ржа­вев­шие «де­ре­вян­ны­е» кон­струк­ции со­вет­ско­го но­во­яза и за­ло­жил ос­но­ву для но­во­го рус­ско­го язы­ка, на ко­то­ром мы го­во­рим се­год­ня.