Фигурка Щелкунчика: не выдумка. Как немецкая сказка стала главным новогодним балетом

Се­год­ня «Щел­кун­чи­к» — это ба­лет, ко­то­рый невоз­мож­но от­де­лить от Но­во­го года. Но из­на­чаль­но это была во­все не ба­лет­ная ис­то­рия, а ли­те­ра­тур­ная, ре­мес­лен­ная и даже бы­то­вая. Путь «Щел­кун­чи­ка» — ред­кий при­мер того, как кни­га, иг­руш­ка и му­зы­ка сли­лись в еди­ный куль­тур­ный миф. В 1816 году немец­кий пи­са­тель Эрнст Тео­дор Ама­дей Гоф­ман в со­ста­ве сбор­ни­ка Kinder-Märchen в Бер­лине пуб­ли­ку­ет по­весть «Щел­кун­чик и Мы­ши­ный ко­роль».

Важ­но по­ни­мать кон­текст: Гоф­ман пи­сал не дет­скую ли­те­ра­ту­ру в со­вре­мен­ном смыс­ле, а ро­ман­ти­че­скую про­зу, где дет­ство — про­стран­ство тре­во­ги и ис­ка­жён­ной ре­аль­но­сти. В тек­сте мно­го де­та­лей, ко­то­рые поз­же бу­дут убра­ны: бо­лез­ни, те­лес­ные де­фор­ма­ции, страх, же­сто­кие сце­ны борь­бы с мы­ша­ми. Ге­ро­и­ню зо­вут Мари Шталь­ба­ум.

Она по­лу­ча­ет Щел­кун­чи­ка в по­да­рок на Рож­де­ство — и имен­но этот по­да­рок ста­но­вит­ся цен­тром всей ис­то­рии. Фи­гур­ка Щел­кун­чи­ка: не вы­дум­ка Гоф­ма­на Щел­кун­чик как иг­руш­ка су­ще­ство­вал до по­ве­сти Гоф­ма­на. Ис­то­ри­ки де­ко­ра­тив­но-при­клад­но­го ис­кус­ства под­твер­жда­ют: В Сак­со­нии и Тю­рин­гии с кон­ца XVII века из­го­тав­ли­ва­лись де­ре­вян­ные фи­гур­ки-орехо­ко­лы, сна­ча­ла вы­гля­дев­шие как щип­цы, а поз­же в виде раз­лич­ных пер­со­на­жей.

Их функ­ция была ути­ли­тар­ной: рас­ка­лы­вать оре­хи с по­мо­щью ры­ча­га. По­че­му имен­но та­кие гро­теск­ные лица? Су­ще­ству­ет вер­сия, что фи­гур­ки вы­сме­и­ва­ли власть иму­щих, по­это­му ча­сто их и де­ла­ли в виде раз­лич­ных чи­нов­ни­ков, сол­да­тов. А гро­теск при этом был еще и тра­ди­ци­ей на­род­ной резь­бы. Гоф­ман объ­еде­нил об­раз сол­да­ти­ка и орехо­ко­ла, по­лу­чив из­вест­но­го нам сей­час – щел­кун­чи­ка, а ху­до­же­ствен­но пе­ре­осмыс­лил уже зна­ко­мый немец­ко­му быту пред­мет.

Фран­цуз­ская пе­ре­ра­бот­ка, без ко­то­рой не было бы ба­ле­та В 1844 году Алек­сандр Дюма пуб­ли­ку­ет пе­ре­сказ гоф­ма­нов­ской по­ве­сти под на­зва­ни­ем «И­сто­рия Щел­кун­чи­ка». Это не пе­ре­вод, а адап­та­ция: сю­жет упро­щён; фи­ло­соф­ские от­ступ­ле­ния убра­ны; ат­мо­сфе­ра ста­но­вит­ся бо­лее свет­лой; имя ге­ро­и­ни ме­ня­ет­ся (Мари → Кла­ра, в за­ви­си­мо­сти от из­да­ния). Имен­но эта вер­сия ста­ла ос­но­вой всех те­ат­раль­ных по­ста­но­вок XIX века, а так же ос­но­вой на­ше­го лю­би­мо­го ба­ле­та Чай­ков­ско­го.

Это за­фик­си­ро­ва­но в ар­хив­ных ма­те­ри­а­лах Им­пе­ра­тор­ских те­ат­ров. За­каз Чай­ков­ско­му и ра­бо­та над ба­ле­том Ба­лет «Щел­кун­чи­к» за­ка­за­ла Пет­ру Ильи­чу Чай­ков­ско­му Ди­рек­ция Им­пе­ра­тор­ских те­ат­ров в 1890 году — это был ти­пич­ный слу­жеб­ный про­ект, по­доб­ный «С­пя­щей кра­са­ви­це». Пре­мье­ра про­шла 6 (18) де­каб­ря 1892 года в Ма­ри­ин­ском те­ат­ре.

Чай­ков­ский по­до­шел к ра­бо­те скеп­ти­че­ски, но с ин­те­ре­сом. Боль­шие со­мне­ния у него вы­зва­ло вто­рое дей­ствие ба­ле­та, где пе­ред зри­те­ля­ми долж­ны были пред­стать ожив­шие ла­ком­ства и иг­руш­ки. По ви­де­нию Чай­ков­ско­го, сла­до­сти лишь от­вле­ка­ли от глав­ных ге­ро­ев. Ком­по­зи­тор жа­ло­вал­ся род­ным и близ­ким, что не рас­по­ло­жен ил­лю­стри­ро­вать му­зы­кой кон­фет­ный за­мок, пляс­ки пря­ни­ков и плю­шек.

Все­во­лож­ский (по его ини­ци­а­ти­ве Чай­ков­ско­му были за­ка­зан це­лый ряд сце­ни­че­ских про­из­ве­де­ний) же был убеж­ден, что все это кон­ди­тер­ское цар­ство — но­вое сло­во в ба­лет­ном ис­кус­стве. Он убе­дил Чай­ков­ско­го в необ­хо­ди­мо­сти на­пи­са­ния «Щел­кун­чи­ка», до­ба­вив, что ав­то­ром ба­ле­та цар­ская се­мья ви­дит имен­но его. Пер­вая ре­ак­ция: хо­лод­ная и сдер­жан­ная Со­вре­мен­ни­ки встре­ти­ли ба­лет без вос­тор­га: «Во­об­ще «Щел­кун­чи­к» по­став­лен пре­иму­ще­ствен­но для де­тей — для тан­цов­щиц в нем было весь­ма мало, для ис­кус­ства — ров­но ни­че­го.

Даже му­зы­ка ока­за­лась до­воль­но сла­бо­ю», — пи­сал Кон­стан­тин Скаль­ков­ский в «Бир­же­вой га­зе­те». «Труд­но пред­ста­вить себе что-ни­будь скуч­нее и бес­смыс­лен­нее «Щел­кун­чи­ка», — от­зы­вал­ся Ни­ко­лай Без­об­ра­зов из «Пе­тер­бург­ской га­зе­те». Но са­мый из­вест­ный кри­тик той эпо­хи дал ба­ле­ту по­ло­жи­тель­ный от­зыв. Алек­сандр Бе­нуа пи­сал бра­ту Ана­то­лию о ге­не­раль­ной ре­пе­ти­ции «Щел­кун­чи­ка»: «Го­су­дарь был в вос­хи­ще­нии, при­зы­вал в ложу и на­го­во­рил мас­су со­чув­ствен­ных слов.

По­ста­нов­ка... ве­ли­ко­леп­на и в ба­ле­те даже слиш­ком ве­ли­ко­леп­на — гла­за уста­ют от этой рос­ко­ши». Как ба­лет стал но­во­год­ним сим­во­лом Ни Гоф­ман, ни Чай­ков­ский не за­кла­ды­ва­ли идеи но­во­год­не­го ри­ту­а­ла в со­вре­мен­ном смыс­ле. Ба­лет стал неотъ­ем­ле­мой ча­стью рож­де­ствен­ских и но­во­год­них празд­ни­ков, во мно­гом бла­го­да­ря адап­та­ци­ям Джор­джа Ба­лан­чи­на (New York City Ballet) в 1954 году, сде­лав­шим его се­мей­ным шоу, а так­же по­ста­нов­кам Ну­ре­ева и Ба­рыш­ни­ко­ва, пре­вра­тив его в ми­ро­вую куль­тур­ную клас­си­ку и один из са­мых узна­ва­е­мых брен­дов рос­сий­ско­го ис­кус­ства.

По­сле успе­ха ба­ле­та об­раз Щел­кун­чи­ка окон­ча­тель­но утра­тил ути­ли­тар­ную функ­цию, он стал де­ко­ра­тив­ным рож­де­ствен­ским сим­во­лом и за­кре­пил­ся в мас­со­вой куль­ту­ре имен­но как пер­со­наж ба­ле­та, а не на­род­ная иг­руш­ка. Со­вре­мен­ные фи­гур­ки чаще ко­пи­ру­ют ба­лет­ный об­раз, а не ис­то­ри­че­ские орехо­ко­лы XVIII века. Гоф­ман дал тре­вож­ный сю­жет, немец­кие ма­сте­ра — гро­теск­ную фор­му, Дюма — сце­нич­ность, Чай­ков­ский — му­зы­ку, а XX век пре­вра­тил всё это в глав­ный зим­ний миф.

И каж­дый раз, ко­гда под­ни­ма­ет­ся за­на­вес, на сцене встре­ча­ют­ся не про­сто тан­цов­щи­ки, а два века ис­то­рии — вы­ре­зан­ные из де­ре­ва, на­пе­ча­тан­ные на бу­ма­ге и за­пи­сан­ные но­та­ми.