Гений абсурда: почему Даниила Хармса читают спустя 100 лет

30 де­каб­ря 2025 года ис­пол­ни­лось 120 лет со дня рож­де­ния Да­ни­и­ла Харм­са — по­эта, ко­то­рый пре­вра­тил свою био­гра­фию в экс­цен­трич­ный те­атр, а ли­те­ра­ту­ру — в един­ствен­ное убе­жи­ще от безу­мия ре­аль­но­сти. Дол­гое вре­мя его счи­та­ли лишь ав­то­ром за­бав­ных сти­хов для дет­ских жур­на­лов «Ёж» и «Чи­ж», но ис­то­рия рас­ста­ви­ла всё по ме­стам: его аб­сурд­ные «слу­ча­и» ока­за­лись точ­нее и чест­нее лю­бо­го су­ро­во­го ре­а­лиз­ма. Мы всё ещё чи­та­ем Харм­са не ради сме­ха, а по­то­му что он оста­вил нам уни­вер­саль­ный язык для опи­са­ния мира, в ко­то­ром ло­ги­ка вне­зап­но пе­ре­ста­ёт ра­бо­тать.

Рож­де­ние псев­до­ни­ма Да­ни­ил Ива­но­вич Юва­чёв ро­дил­ся в се­мье, где био­гра­фия отца сама по себе тя­ну­ла на ро­ман. Иван Юва­чёв был не про­сто «ду­хов­ным пи­са­те­ле­м», как пи­са­ли в со­вет­ских ан­ке­тах, а быв­шим на­ро­до­воль­цем, при­го­во­рён­ным к смерт­ной каз­ни, ко­то­рую за­ме­ни­ли ссыл­кой на Са­ха­лин. Вер­нув­шись, отец об­ра­тил­ся к ре­ли­гии и ми­сти­циз­му.

Сын уна­сле­до­вал от отца эту тягу к за­пре­дель­но­му, но на­пра­вил её в иное рус­ло — в ис­кус­ство. С юно­сти Да­ни­ил на­чал за­ни­мать­ся «жиз­не­твор­че­ство­м», при­ме­ри­вая мас­ки. Са­мой глав­ной ста­ла мас­ка име­ни. «Харм­с» — псев­до­ним, ко­то­рый он за­кре­пил за со­бой ещё в шко­ле, под­пи­сы­ва­ясь так в тет­ра­дях. Ис­сле­до­ва­те­ли до сих пор спо­рят о при­ро­де это­го сло­ва, и, зная лю­бовь по­эта к по­ли­се­мии, пра­вы, ско­рее все­го, обе сто­ро­ны.

С од­ной сто­ро­ны, здесь слы­шит­ся фран­цуз­ское charme («шар­м», «о­ба­я­ни­е»), с дру­гой — ан­глий­ское harm («вред», «бе­да»). Эта двой­ствен­ность ста­ла су­тью его на­ту­ры. Он мог под­пи­сать­ся как «Да­ни­ил Дан­дан», «Чарм­с», «Гар­мо­ни­у­с» или «Карл Ива­но­вич Шу­стер­лин­г», но за иг­рой слов все­гда скры­ва­лось по­чти ма­ги­че­ское от­но­ше­ние к име­ни.

Он ве­рил, что пе­ре­име­но­ва­ние ме­ня­ет судь­бу. ОБ­Э­РИУ: ис­кус­ство бес­смыс­ли­цы как выс­ший смысл Осе­нью 1927 года Хармс, вме­сте с Алек­сан­дром Вве­ден­ским и Ни­ко­ла­ем За­бо­лоц­ким, со­зда­ёт ОБ­Э­РИУ — «Объ­еди­не­ние ре­аль­но­го ис­кус­ства» в Ле­нин­гра­де. В их зна­ме­ни­том ма­ни­фе­сте де­кла­ри­ро­вал­ся от­каз от тра­ди­ци­он­ной ло­ги­ки.

Но это не было ху­ли­ган­ством ради ху­ли­ган­ства. Хармс и его со­рат­ни­ки счи­та­ли, что при­выч­ное ис­кус­ство, опи­сы­ва­ю­щее быт, лжи­во. Толь­ко аб­сурд, столк­но­ве­ние несов­ме­сти­мых по­ня­тий, на­ру­ше­ние при­чин­но-след­ствен­ных свя­зей спо­соб­ны по­ка­зать «чи­сто­ту пред­ме­та». В мире Харм­са со­бы­тие не обя­за­но вы­те­кать из преды­ду­ще­го.

В «Го­лу­бой тет­ра­ди» № 10 он пи­шет: «Жил один ры­жий че­ло­век, у ко­то­ро­го не было глаз и ушей. У него не было и во­лос, так что ры­жим его на­зы­ва­ли услов­но. Го­во­рить он не мог, так как у него не было рта. Носа тоже у него не было. У него не было даже рук и ног. И жи­во­та у него не было, и спи­ны у него не было, и хреб­та у него не было, и ни­ка­ких внут­рен­но­стей у него не было.

Ни­че­го не было! Так что непо­нят­но, о ком идёт речь. Уж луч­ше мы о нём не бу­дем боль­ше го­во­рить». Чи­та­тель сме­ёт­ся, но сквозь смех чув­ству­ет хо­ло­док: пред­мет опи­са­ния ис­че­за­ет на гла­зах, остав­ляя лишь пу­сто­ту. По­э­ти­ка: от «Е­жа» до па­да­ю­щих ста­рух Твор­че­ская судь­ба Харм­са рас­ко­ло­лась на две нерав­ные ча­сти.

Для за­ра­бот­ка и офи­ци­аль­но­го ста­ту­са он, с по­да­чи Са­му­и­ла Мар­ша­ка, ушёл в дет­скую ли­те­ра­ту­ру. Жур­на­лы «Ёж» и «Чи­ж» ста­ли его до­мом. Су­ще­ству­ет рас­хо­жее мне­ние, буд­то Хармс не лю­бил де­тей. Од­на­ко ис­ти­на слож­нее. Хармс не лю­бил куль­та де­тей, сю­сю­ка­нье и «пе­да­го­ги­че­ску­ю» фальшь. Так­же есть мне­ние, что эта «не­лю­бо­вь» к де­тям была ча­стью эпа­таж­но­го об­ра­за.

Несмот­ря на это, он стал ге­ни­аль­ным дет­ским пи­са­те­лем. По­че­му? По­то­му что дет­ское со­зна­ние ещё не за­це­мен­ти­ро­ва­но ло­ги­кой. Ре­бё­нок лег­ко ве­рит в аб­сурд­ные об­ра­зы или необъ­яс­ни­мые, стран­ные со­бы­тия. В сти­хах «И­ван Ива­ныч Са­мо­вар» или «Ве­сё­лые чи­жи» Хармс го­во­рил с детьми на их язы­ке — язы­ке рит­ма и игры.

Мно­гие на­вер­ня­ка пом­нят это сти­хо­тво­ре­ние по мульт­филь­му 1972 года: Жил на све­те ста­ри­чок Ма­лень­ко­го ро­ста, И сме­ял­ся ста­ри­чок Чрез­вы­чай­но про­сто… Пуб­ли­ка­ция сти­хо­тво­ре­ния «Из дома вы­шел че­ло­век» в «Чи­же» (март 1937 г.) ока­за­лась для Харм­са по­след­ней. В его ко­рот­ких строч­ках о бес­след­но про­пав­шем че­ло­ве­ке вла­сти уви­де­ли кра­мо­лу, и пи­са­тель мгно­вен­но стал неже­ла­тель­ной пер­со­ной во всех дет­ских из­да­ни­ях.

Из дома вы­шел че­ло­век С ду­бин­кой и меш­ком И в даль­ний путь, И в даль­ний путь От­пра­вил­ся пеш­ком. Он шел всё пря­мо и впе­ред И всё впе­ред гля­дел. Не спал, не пил, Не пил, не спал, Не спал, не пил, не ел. И вот од­наж­ды на заре Во­шёл он в тём­ный лес. И с той поры, И с той поры, И с той поры ис­чез. Но если как-ни­будь его Слу­чит­ся встре­тить вам, То­гда ско­рей, То­гда ско­рей, Ско­рей ска­жи­те нам.

Со­всем иным был «взрос­лый» Хармс. Его цикл «Слу­ча­и» — это хро­ни­ка рас­па­да мира. Ста­ру­хи, вы­па­да­ю­щие из окон одна за дру­гой, — это не анек­дот, а фик­са­ция сбоя в ме­ха­низ­ме все­лен­ной. «Ме­ня ин­те­ре­су­ет толь­ко „чушь“, толь­ко то, что не име­ет ни­ка­ко­го прак­ти­че­ско­го смыс­ла. Меня ин­те­ре­су­ет жизнь толь­ко в сво­ём неле­пом про­яв­ле­нии.

Ге­рой­ство, па­фос, удаль, мо­раль, ги­ги­е­нич­ность, нрав­ствен­ность, уми­ле­ние и азарт — нена­вист­ные для меня сло­ва и чув­ства», — пи­сал он в днев­ни­ках. Но имен­но в этой чуши про­сту­пал ужас эпо­хи, где че­ло­ве­че­ская жизнь мог­ла обо­рвать­ся так же вне­зап­но и бес­смыс­лен­но, как в его рас­ска­зах. В 1934 году Да­ни­ил Хармс стал чле­ном Со­ю­за пи­са­те­лей СССР.

В тот же пе­ри­од он на­чал ра­бо­ту над фи­ло­соф­ским трак­та­том под на­зва­ни­ем «О вре­ме­ни, о про­стран­стве, о су­ще­ство­ва­ни­и», ко­то­рый впо­след­ствии не был за­вер­шён. Тра­ге­дия в пси­хи­ат­ри­че­ском от­де­ле­нии Пер­вый зво­нок про­зве­нел в 1931 году — арест по об­ви­не­нию в уча­стии в «ан­ти­со­вет­ской груп­пе ли­те­ра­то­ро­в». При­го­вор, бла­го­да­ря хо­да­тай­ству отца, был срав­ни­тель­но мяг­ким — ссыл­ка в Курск.

Но 1941 год не оста­вил шан­сов. В ав­гу­сте, уже по­сле на­ча­ла вой­ны, Харм­са аре­сто­ва­ли сно­ва. Его об­ви­ня­ли в рас­про­стра­не­нии «по­ра­жен­че­ских на­стро­е­ний». По­ни­мая, что в во­ен­ное вре­мя его ждёт рас­стрел, Хармс вы­брал страш­ную стра­те­гию за­щи­ты — си­му­ля­цию су­ма­сше­ствия. Это спас­ло его от пули, но не от смер­ти.

Он был по­ме­щён в пси­хи­ат­ри­че­ское от­де­ле­ние тюрь­мы «Кре­сты». Да­ни­ил Ива­но­вич Хармс умер 2 фев­ра­ля 1942 года, в са­мый страш­ный ме­сяц бло­ка­ды Ле­нин­гра­да. При­чи­на смер­ти была про­за­ич­ной и жут­кой — го­лод. Ему было все­го 36 лет. Так на­чи­на­ет­ся го­лод: с утра про­сы­па­ешь­ся бод­рым, по­том на­чи­на­ет­ся сла­бость, по­том на­чи­на­ет­ся ску­ка, по­том на­сту­па­ет по­те­ря быст­ро­го ра­зу­ма силы, по­том на­сту­па­ет спо­кой­ствие.

А по­том на­чи­на­ет­ся ужас. Как друг спас на­сле­дие Харм­са Ло­ги­ка ис­то­рии под­ска­зы­ва­ла, что имя Да­ни­и­ла Харм­са долж­но было ис­чез­нуть на­все­гда. Его взрос­лые про­из­ве­де­ния при жиз­ни по­чти не пуб­ли­ко­ва­лись, ру­ко­пи­си оста­лись в оса­ждён­ном Ле­нин­гра­де. То, что мы се­год­ня чи­та­ем Харм­са, — ре­зуль­тат по­дви­га его дру­га, фи­ло­со­фа Яко­ва Друс­ки­на.

Зи­мой 1942 года, в раз­гар бло­ка­ды, Друс­кин пеш­ком до­брал­ся до раз­бомб­лён­но­го дома Харм­са. В опу­стев­шей квар­ти­ре он вме­сте с же­ной пи­са­те­ля со­брал че­мо­дан с ру­ко­пи­ся­ми. Из­мож­дён­ный, едва жи­вой от го­ло­да Друс­кин вы­та­щил этот че­мо­дан, при­вя­зав его к сан­кам. Он хра­нил эти бу­ма­ги де­ся­ти­ле­ти­я­ми, не зная, бу­дут ли они ко­гда-ни­будь опуб­ли­ко­ва­ны.

Если бы не этот по­сту­пок, мы бы не зна­ли про­из­ве­де­ний Харм­са. Эпи­лог: со­вре­мен­ник XXI века По­че­му же се­год­ня, спу­стя 120 лет, Хармс ка­жет­ся нам та­ким «сво­им»? Воз­мож­но, по­то­му что мы тоже жи­вём в мире, где ин­фор­ма­ци­он­ный шум за­глу­ша­ет смыс­лы, а со­бы­тия ча­сто не под­да­ют­ся ло­ги­че­ско­му ана­ли­зу. Язык Харм­са — рва­ный, па­ра­док­саль­ный, смеш­ной и страш­ный од­но­вре­мен­но — иде­аль­но под­хо­дит для опи­са­ния ре­аль­но­сти, в ко­то­рой на­ру­ше­ны при­чин­но-след­ствен­ные свя­зи.

Он до­ка­зал, что ис­кус­ство силь­нее ре­жи­ма и вре­ме­ни. Как точ­но под­ме­тил сам пи­са­тель в од­ной из сво­их днев­ни­ко­вых за­пи­сей, оста­вив нам иде­аль­ную эпи­та­фию: «Жизнь по­бе­ди­ла смерть неиз­вест­ным на­у­ке спо­со­бо­м». Возь­ми­те неза­буд­ку На па­мять обо мне. То­гда со­ба­чью буд­ку Уви­ди­те во сне. А в буд­ке че­ло­веч­ки На ла­воч­ке си­дят Огонь иг­ра­ет в печ­ке И ис­кры вверх ле­тят.