Илья Оганджанов «Севастопольские встречи» (часть 1)

В рам­ках фе­де­раль­но­го про­ек­та «Ли­те­ра­тур­ные ре­зи­ден­ци­и», ор­га­ни­зо­ван­но­го Со­ю­зом пи­са­те­лей Рос­сии, со­сто­я­лись по­езд­ки пи­са­те­лей в по­гра­нич­ные ре­ги­о­ны. Ос­нов­ной упор «Ли­те­ра­тур­ные ре­зи­ден­ци­и» де­ла­ют на спе­ци­аль­ную во­ен­ную опе­ра­цию и на­ших ге­ро­ев. Пред­став­ля­ем вам очерк, на­пи­сан­ный по ито­гам про­ек­та Ильёй Оган­джа­но­вым.

I Что я знал о нём? «Ин­те­рес­ный че­ло­век. Необыч­ной судь­бы. Ор­га­ни­за­тор Рус­ской вес­ны. По­зво­ни, ска­жи, от меня — он не от­ка­жет­ся по­го­во­рить. И бу­дет тебе твой очер­к». Встре­чу он на­зна­чил на семь утра. Не спит­ся же в та­кую рань… А я те­перь без зав­тра­ка — кафе в го­сти­ни­це от­кры­ва­ет­ся в во­семь. Кла­ду на стой­ку ре­сеп­ше­на ключ от но­ме­ра с по­тёр­той де­ре­вян­ной бир­кой и про­шу ад­ми­ни­стра­тор­шу вы­звать мне так­си.

— При­е­дет че­рез пят­на­дцать ми­нут, — го­во­рит она, сдер­жи­вая зе­во­ту. — Мог­ли бы и сами по­зво­нить. — Чего не сде­ла­ешь ради вни­ма­ния та­кой ши­кар­ной жен­щи­ны? Она вяло кри­вит на­по­ма­жен­ные губы, об­ло­ка­чи­ва­ет­ся на стой­ку, так что тя­жё­лый бюст едва не вы­ва­ли­ва­ет­ся из тес­ной блуз­ки, и про­во­жа­ет меня сон­ным взгля­дом до вы­хо­да из го­сти­ни­цы.

Сол­неч­но, теп­ло. И не ска­жешь, что осень. Осень в Кры­му. Непло­хое на­зва­ние для рас­ска­за… На­чать мож­но с опи­са­ния вот это­го сквоз­но­го пе­ре­ул­ка. Рас­ки­ди­стые пла­та­ны вдоль тро­туа­ра, их глад­кие бе­лё­сые ство­лы при­тя­ги­ва­ют взгляд сво­ей бес­стыд­ной те­лес­но­стью. Об­вет­шав­шие фа­са­ды «ста­ли­но­к» с би­той леп­ни­ной, по­хо­жие на соты бреж­нев­ские ко­роб­ки — в скво­реч­ни­ках за­стек­лён­ных бал­ко­нов ви­сит бе­льё и на­ва­ле­ны кучи хла­ма.

В пе­ре­ул­ке ни души. Одна его сто­ро­на те­ни­стая, и, ка­жет­ся, ещё не просну­лась. Дру­гая — за­ли­та солн­цем, и там, на­вер­но, вот-вот за­ки­пит жизнь, и люди хлы­нут на ули­цу, в ко­то­рую упи­ра­ет­ся пе­ре­улок. Но пока в пе­ре­ул­ке ти­ши­на. И в ти­шине, на при­пё­ке, рас­тя­нув­шись на ас­фаль­те, дрем­лет пу­ши­стый ры­жий кот.

Я на­кло­ня­юсь, что­бы его по­гла­дить. — Пой­дём ско­рее, пока зе­лё­ный. Ты тя­нешь меня за руку, и мы пе­ре­бе­га­ем на све­то­фо­ре бу­лыж­ную мо­сто­вую. Она со­хра­ни­лась, бог зна­ет с ка­ких вре­мён, ма­ши­ны про­ез­жа­ют по ней, по­гро­мы­хи­вая, и во­ди­те­лей с пас­са­жи­ра­ми по­тря­сы­ва­ет. До­ста­ёт­ся и под­вес­ке. Ты мог­ла бы на­пи­сать на­уч­но-по­пу­ляр­ную ста­тью о со­хран­но­сти ста­рин­ной ин­фра­струк­ту­ры и её вли­я­нии на со­вре­мен­ных лю­дей и тех­но­ло­гии.

Твой лю­би­мый на­уч­поп. На­уч­ный поп... Ни­че­го это­го я не успе­ваю тебе ска­зать. — Хо­ро­шо, что не на­де­ла туфли, а то бы под­вер­ну­ла ногу на бу­лыж­ни­ках. Со мной ты ни­ко­гда не на­де­ва­ешь обувь на каб­лу­ках. Ты немно­го выше меня. Меня это не сму­ща­ет. На­обор­от. Но ты ре­ши­ла — ни­ка­ких каб­лу­ков. Ты во­об­ще ре­ши­тель­ная.

Раз я встре­тил вас с тво­им му­жем на вы­став­ке. Ты и бро­вью не по­ве­ла, пред­ста­ви­ла нас друг дру­гу. Я по­жал его бес­кост­ную руку. По­смот­рел сни­зу вверх в его бес­цвет­ные гла­за. Вы­со­кий, под­жа­рый, в тес­ном ко­стю­ме. На тон­кой шее — чёр­ный фо­то­ап­па­рат. Че­ло­век с фу­тля­ром. Хо­лод­ный гла­зок объ­ек­ти­ва уста­вил­ся мне в са­мое нут­ро.

Ты была на каб­лу­ках и дер­жа­ла за руку ма­лы­ша — ко­пия отец. И ла­до­шка, на­вер­но, та­кая же мяг­кая и пот­ная. А гла­за твои — ум­ные и пе­чаль­ные. Мы идём по Боль­шой Мор­ской. — По­смот­ри, ка­кой кра­си­вый дом, — ты ука­зы­ва­ешь куда-то вдаль и от­во­ра­чи­ва­ешь­ся. — Да, очень кра­си­вый, — со­гла­ша­юсь я, не гля­дя. — Как твои маль­чиш­ки?

— Рас­тут, ни­че­го не чи­та­ют, ле­нят­ся и не хо­тят учить­ся. А твой? — Тоже рас­тёт и ско­ро тоже нач­нёт ле­нить­ся. А пока чи­та­ем ему вслух. Мы сто­им на све­то­фо­ре. Я беру тебя за руку, ты при­жи­ма­ешь­ся ко мне, но тут же то­роп­ли­во го­во­ришь: — Пой­дём-пой­дём — уже зе­лё­ный, — буд­то мы куда-то опаз­ды­ва­ем. Мы гу­ля­ем по на­бе­реж­ной.

Стай­ка го­лу­бей, что-то по­клё­вы­вая, куч­но тол­чёт­ся на ас­фаль­те в тени пла­та­на. По­одаль за­та­ил­ся по­ло­са­тый се­рый кот и, за­ме­рев, неот­рыв­но сле­дит за гуль­ка­ю­щи­ми го­лу­бя­ми. Весь как сжа­тая пру­жи­на, лишь кон­чик хво­ста по­дра­ги­ва­ет. — Охот­ник, — снис­хо­ди­тель­но бро­са­ешь ты. — До­быт­чик. — Да, ин­стинкт ла­сти­ком не со­трёшь.

Вдоль на­бе­реж­ной рас­тя­нул­ся скром­ный су­ве­нир­ный ры­нок. Всё как вез­де: кр у жки, маг­ни­ты, та­рел­ки, без­дел­ки… У од­но­го из при­лав­ков, за ко­то­рым ску­ча­ет ушло­го вида па­ре­нёк, вы­став­лен стул. На нём, свер­нув­шись клуб­ком, ле­жит точь-в-точь та­кой же се­рый по­ло­са­тый охот­ник и до­быт­чик. У под­жа­то­го хво­ста — бес­ко­зыр­ка.

К спин­ке сту­ла при­леп­лен скот­чем ли­сток: ПО­ГЛА­ДИЛ — ПЛА­ТИ. Ты гла­дишь кота и кла­дёшь в бес­ко­зыр­ку сто руб­лей. — Жи­вут бок о бок, по­хо­жи как две кап­ли, а ка­кие раз­ные судь­бы, — из­ре­каю я, хотя са­мо­му тоже хо­чет­ся по­гла­дить кота. — Но оба та­кие хо­ро­шень­кие, — го­во­ришь ты, слов­но из­ви­ня­ясь и оправ­ды­вая зло­дей­ку-судь­бу.

Ты оста­нав­ли­ва­ешь­ся у па­ра­пе­та, смот­ришь на море. Ве­тер треп­лет твои длин­ные во­ло­сы, ты сма­хи­ва­ешь их с лица — и на тон­ком за­пястье вздра­ги­ва­ет тя­жё­лый се­реб­ря­ный брас­лет. Ты щу­ришь­ся от солн­ца, при­кла­ды­ва­ешь ко­зырь­ком ла­донь ко лбу. На вол­нах ги­гант­ским пи­то­ном по­ка­чи­ва­ют­ся бо­но­се­те­вые за­граж­де­ния, за­кры­ва­ю­щие вход в бух­ту.

Ты чему-то улы­ба­ешь­ся или хму­ришь­ся. Или это про­сто во­ло­сы ще­ко­чут лицо. — Надо же было по­ехать на юг и за­быть дома тём­ные очки. Я так то­ро­пи­лась… Я об­ни­маю тебя за пле­чи, ты обо­ра­чи­ва­ешь­ся и це­лу­ешь меня. У бе­ре­га, ря­дом с Па­мят­ни­ком за­топ­лен­ным ко­раб­лям, пла­ва­ет жен­щи­на. Вода про­зрач­ная, ви­ден жёл­тый ку­паль­ник, пол­ные цел­люлит­ные ляж­ки, тя­жё­лый зад.

Жен­щи­на по­во­ра­чи­ва­ет­ся на спи­ну, рас­ки­нув руки и ноги, и звез­дой ле­жит на воде. Осень, бар­хат­ный се­зон. Ко­неч­но, ей тоск­ли­во од­ной. Но мож­но за­го­рать, пусть солн­це и не та­кое жгу­чее, и ку­пать­ся, пусть и в про­хлад­ной воде. И ждать, ждать, а вдруг, а всё-таки, а если… Пусть ей не по­вез­ло встре­тить сво­е­го че­ло­ве­ка.

Сво­е­го че­ло­ве­ка с фу­тля­ром. Пусть. Но ведь вре­мя ещё есть… Прав­да? — Жен­щи­на-звез­да. Оди­но­кая мор­ская звез­да в жёл­том ку­паль­ни­ке. — Я бы тоже ис­ку­па­лась. — Вода хо­лод­ная. — Ни­че­го, кода плы­вёшь — при­вы­ка­ешь. Ря­дом оста­нав­ли­ва­ет­ся ту­ри­сти­че­ская груп­па ак­тив­ных пен­си­о­не­ров. Экс­кур­со­вод рас­ска­зы­ва­ет о па­мят­ни­ке.

Во вре­мя Крым­ской вой­ны На­хи­мов при­ка­зал за­то­пить в бух­те рус­ские па­рус­ные ко­раб­ли — так ад­ми­рал за­гра­дил непри­я­те­лю вход в го­род. Ко­раб­ли были уста­рев­ши­ми, у них не было шан­сов пе­ред па­ро­вым фло­том вра­га, но сво­ей ги­бе­лью они спас­ли Се­ва­сто­поль. Но­вые и уста­рев­шие тех­но­ло­гии, их роль в ми­ро­вой ис­то­рии — та­кой мог­ла быть тема тво­ей оче­ред­ной на­уч­поп-ста­тьи для де­тей или ак­тив­ных пен­си­о­не­ров.

Но я не успе­ваю тебе это­го ска­зать. — Ино­гда всё, что мо­жет сде­лать мать для сво­е­го ре­бён­ка, — это за­крыть его сво­им те­лом, — шеп­чешь ты. К нам под­хо­дит мо­ло­дая па­роч­ка — на­ка­чен­ный па­рень и суб­тиль­ная де­вуш­ка в очоч­ках с тол­сты­ми стёк­ла­ми. — Вы нас не сфо­то­гра­фи­ру­е­те? — об­ра­ща­ет­ся к нам де­вуш­ка. — Ко­неч­но.

— Ты бе­рёшь у неё мо­биль­ный. Они вста­ют у па­ра­пе­та. Та­кая неле­пая пара. Сколь­ко они про­тя­нут вме­сте? Ме­сяц-год-два? А мо­жет, счаст­ли­во до­жи­вут до ста­ро­сти? Ты де­ла­ешь сни­мок, ещё один. Я пред­став­ляю, как твой муж фо­то­гра­фи­ру­ет тебя. Он вы­кла­ды­ва­ет фото в соц­се­тях: «моя жена там, моя жена сям, моя жена, моя, моя…»

, слов­но не веря, что ты при­над­ле­жишь ему. Пы­та­юсь пред­ста­вить вас в по­сте­ли… Ни­че­го та­ко­го. Обыч­ный на­уч­поп. С парт­нё­ром надо раз­го­ва­ри­вать. Нет за­прет­ных тем. Как тебе боль­ше нра­вит­ся? Быст­ро или мед­лен­но? Ка­кие у тебя эро­ген­ные зоны? Лю­бишь экс­пе­ри­мен­ты? Мо­жет, по­про­бу­ем что-то но­вень­кое?.. Нет, не по­лу­ча­ет­ся.

Ме­ша­ет фо­то­ап­па­рат на его шее. — По­си­дим где-ни­будь в кафе — я уста­ла, — го­во­ришь ты, ко­гда мы оста­ём­ся одни. Мы си­дим за сто­ли­ком на ули­це. Ты рас­се­ян­но ли­ста­ешь меню. Я смот­рю на твою уз­кую ла­донь и хочу по­це­ло­вать её, при­жать­ся к ней ще­кой, при­тя­нуть тебя, об­нять, за­рыть­ся ли­цом в твои рас­пу­щен­ные во­ло­сы и, пья­нея от аро­ма­та тво­их ду­хов...

— Не смот­ри на меня так — я сму­ща­юсь. Луч­ше ска­жи: ты про­бо­вал «Ан­ну Пав­ло­ву»? — Не имел удо­воль­ствия. — Не мо­жет быть! Ты обя­за­тель­но дол­жен по­про­бо­вать, это безум­но вкус­но. Как же ты жил всё это вре­мя, до­ро­гой то­ва­рищ пи­са­тель? — И сам не знаю. Незна­мо как. Я за­ка­зы­ваю эс­прес­со и «Ан­ну Пав­ло­ву», ко­то­рую, ко­неч­но, не раз ел.

— А мне вина… Что-то боль­ше ни­че­го не хо­чет­ся, — взды­ха­ешь ты и ви­но­ва­то улы­ба­ешь­ся. Ты сма­хи­ва­ешь со щеки ме­ли­ро­ван­ную прядь и об­ра­ща­ешь­ся к офи­ци­ан­ту: — Бе­ло­го, по­жа­луй­ста, шар­доне. — Шар­доне ты моё, Шар­доне… — бор­мо­чу я. — Да… так, на­вер­но, всё и за­кан­чи­ва­ет­ся — ка­лам­бу­ром. Офи­ци­ант по­ни­ма­ю­ще ки­ва­ет, как буд­то ему из­вест­но, что ты лю­бишь бе­лое, шар­доне, и как всё за­кан­чи­ва­ет­ся, и что ты при­е­ха­ла все­го на день, и ве­че­ром у тебя по­езд, ты уедешь, и боль­ше мы ни­ко­гда не уви­дим­ся, по­то­му что ты так ре­ши­ла, по­то­му что эти от­но­ше­ния ни к чему не при­ве­дут, и так бу­дет пра­виль­но и луч­ше для всех, и не му­чай меня, ми­лый, про­шу.

Ка­кое-то кино, ме­ло­дра­ма… Так­си как раз во­вре­мя. II Ма­ши­на пет­ля­ет по уз­ким улоч­кам и вы­би­ра­ет­ся на ши­ро­кую до­ро­гу. Я жа­лу­юсь так­си­ту на плохую связь и нера­бо­та­ю­щий на­ви­га­тор — ни­ку­да са­мо­сто­я­тель­но не до­едешь. Он хит­ро ух­мы­ля­ет­ся: — По­след­нее вре­мя ту­ри­сты вы­зы­ва­ют нас, дают ад­рес — и едут на сво­ей ма­шине за так­си.

Вот та­кой ан­ти­кри­зис­ный на­ви­га­тор. Мы оста­нав­ли­ва­ем­ся у же­лез­ных во­рот. За ними вид­не­ет­ся кры­ша неболь­шо­го дома. На во­ро­тах ви­сит поч­то­вый ящик и блед­не­ют вы­цвет­шие на­клей­ки: «С Днём По­бе­ды!», «О­хра­ня­ет­ся Рос­гвар­ди­ей», «З­лая со­ба­ка». Я све­ря­юсь с ад­ре­сом, про­го­ва­ри­ваю имя-от­че­ство: Вик­тор Алек­сан­дро­вич.

Вик­тор Алек­сан­дро­вич По­смет­ный. Смот­рю на часы и на­жи­маю кноп­ку звон­ка. Ни­ка­кая со­ба­ка не лает, ни злая, ни доб­рая. Дверь от­кры­ва­ет вы­со­кий, креп­кий муж­чи­на за шесть­дес­ят, в ли­ня­лой фут­бол­ке, рас­тя­ну­тых тре­ни­ках и шлёп­ках на босу ногу. Мы про­хо­дим во двор. Ухо­жен­ный сад. Ров­ные вы­ме­тен­ные до­рож­ки. Ка­мен­ный дом с бе­лё­ны­ми сте­на­ми.

Креп­кое кра­ше­ное де­ре­вян­ное крыль­цо. В доме при­бра­но. Ков­ры. Сер­вант со­вет­ских вре­мён. Книж­ный шкаф. На стене — порт­рет Пу­ти­на. Пой­мав мой взгляд, Вик­тор Алек­сан­дро­вич го­во­рит: — На по­мой­ке на­шёл, в рам­ку по­ста­вил, по­ве­сил. Него­же пре­зи­ден­ту на по­мой­ке ва­лять­ся. Мы са­дим­ся в по­тёр­тые крес­ла. Я вклю­чаю дик­то­фон, кла­ду его на жур­наль­ный сто­лик.

Вик­тор Алек­сан­дро­вич по­прав­ля­ет в ушах слу­хо­вые ап­па­ра­ты. — Нач­нём? — Да чего обо мне го­во­рить? Ну если ин­те­рес­но… Он рас­прав­ля­ет ши­ро­кие пле­чи, немно­го на­кло­ня­ет­ся впе­рёд и вгля­ды­ва­ет­ся в глу­би­ну ком­на­ты. — Дед по ма­те­рин­ской ли­нии был про­ку­рор, уста­нав­ли­вал с бра­тья­ми со­вет­скую власть в Сред­ней Азии, — на­чи­на­ет он из­да­ле­ка.

— Сами они были с Се­вер­но­го Кав­ка­за, с Моз­до­ка. Ба­буш­ка из-под Ки­е­ва, их там рас­ку­ла­чи­ли и от­пра­ви­ли в Ар­хан­гель­скую гу­бер­нию сос­ны пи­лить, по­том — в Сред­нюю Азию, и там её уви­дел про­ку­рор. И вы­та­щил ка­ким-то об­ра­зом, же­нил­ся. — Он — про­ку­рор, она — за­клю­чён­ная. Про­сто кино. — Там до царя да­ле­ко, а до бога вы­со­ко.

Азия она и есть Азия. По­че­му он на это ре­шил­ся? Не знаю. Вид­но, кра­си­вая была. Он уже был немо­ло­дой, у него жена умер­ла пер­вая, оста­лись сын и дочь. А у неё от сво­е­го бра­ка ещё трое де­тей. Всю её се­мью он вы­та­щил из дерь­ма. Умер сра­зу по­сле вой­ны. Он от­ки­ды­ва­ет­ся на спин­ку крес­ла. — Отец по отцу, там тоже ис­то­рия.

Мо­жет, ле­ген­да се­мей­ная, бог его зна­ет. Яко­бы он ещё при Ско­бе­ле­ве слу­жил, сол­да­том, за­во­ё­вы­вал Се­ми­ре­чье. Осел там, в Сред­ней Азии. Был вро­де из ка­за­ков. Тоже уста­нав­ли­вал со­вет­скую власть. Отец за­кон­чил лёт­ное граж­дан­ской авиа­ции, от­пра­ви­ли его по рас­пре­де­ле­нию в го­род Ну­кус в Ка­ра­кал­па­кии, там он встре­тил­ся с моей ма­те­рью.

И я там ро­дил­ся, и брат... По­сле рас­ска­за о пред­ках меж­ду нами ис­че­за­ет ка­кая-то пре­гра­да. Бе­се­да ста­но­вит­ся до­ве­ри­тель­ней. — Я за­кон­чил Ал­ма­тин­ское об­ще­вой­ско­вое ко­манд­ное учи­ли­ще. По­лу­чил зва­ние лей­те­нан­та и был на­прав­лен в Аф­га­ни­стан, слу­жил ко­ман­ди­ром взво­да раз­вед­ки в 191-м пол­ку. По го­рам бе­гал.

191-м пол­ком ко­ман­до­вал небезыз­вест­ный Рох­лин Лев Яко­вле­вич, я его знал лич­но. Он за­мол­ка­ет, хму­рит­ся, что-то об­ду­мы­вая или вспо­ми­ная. Я по­каш­ли­ваю и «в­клю­чаю жур­на­ли­ста»: спра­ши­ваю о служ­бе в раз­вед­ке. — Это ра­бо­та. Тя­жё­лый еже­днев­ный труд в гря­зи, в дыму, сне­гу, пыли. Каж­дый вы­ход, каж­дое дей­ствие долж­но быть про­счи­та­но, что­бы не по­те­рять лю­дей и вы­пол­нить бо­е­вую за­да­чу: вы­яс­нить об­ста­нов­ку, про­ве­сти ре­а­ли­за­цию дан­ных, сде­лать за­са­ду на пути дви­же­ния про­тив­ни­ка.

Опас­ная ра­бо­та, ко­неч­но, как лю­бые бо­е­вые дей­ствия. — И ра­не­ния были? — осто­рож­но спра­ши­ваю я. — Пер­вый раз оско­лоч­ное было, кон­ту­зия, от­ле­жал­ся ме­сяц, вер­нул­ся. По­том пу­ле­вое — фак­ти­че­ски в упор. Ле­жал в гос­пи­та­лях. Вер­нул­ся, опять по­лу­чил кон­ту­зию. Был от­пуск ме­сяц, вер­нул­ся — ещё одно пу­ле­вое, но, прав­да, лёг­кое, чуть-чуть за­де­ло.

Об­мо­ро­же­ние было. Была мин­но-взрыв­ная трав­ма го­лов­но­го моз­га, по­до­рва­лись на фу­га­се, — пе­ре­чис­ля­ет он по­дроб­но, с де­та­ля­ми, как за­учен­ный урок. — Та­кая вот ра­бо­та. Про­тив­ник гра­мот­ный, се­рьёз­ный. В раз­вед­ро­те ты все­гда на пе­ре­до­вой. Это сей­час дрон по­ле­тел — уви­дел, а рань­ше, что­бы что-то узнать, надо взять язы­ка.

Это зна­чит вой­ти в непо­сред­ствен­ный кон­такт. Вот та­кая ис­то­рия. — Столь­ко ра­не­ний… На­вер­ное, у вас и на­град нема­ло? — На­гра­ды? Если есть, кому на­пи­сать на­град­ной, на­пи­шут. Если неко­му, не на­пи­шут. У меня был друг Ва­ле­ра Ха­тю­но­вич. Он два года по го­рам про­ла­зил. Два года! Где толь­ко не был, в ка­ких пе­ре­дря­гах.

У него даже ме­даль­ки нету. По­че­му? По­то­му что он со все­ми кон­флик­то­вал. Кому это нра­вит­ся? И ни­че­го не по­лу­чил. Сла­ва богу, жи­вой вер­нул­ся, и то хо­ро­шо. — По­че­му вы ушли из ар­мии? — про­дол­жаю я рас­спра­ши­вать, всё боль­ше вхо­дя в дав­но за­бы­тую и опо­сты­лев­шую мне роль жур­на­ли­ста-ин­тер­вью­е­ра. — Ко­гда на­чал­ся раз­вал Со­ю­за, ста­ли вы­во­зить вой­ска из Гер­ма­нии, из Мон­го­лии, наш укре­прай­он — к тому вре­ме­ни я слу­жил в За­бай­ка­лье — стал не ну­жен, нас всех со­кра­ти­ли, я был уво­лен из ря­дов.

Ко­неч­но, где-ни­будь на­шли бы ка­кую-ни­будь долж­ность. Но я по­смот­рел, что стране мы не нуж­ны, и ду­маю, пока ещё мо­ло­дой, надо на­чи­нать но­вую жизнь. Вер­нул­ся до­мой. Я к тому вре­ме­ни был же­нат, двое де­тей. Ра­бо­тал на хлоп­ча­то­бу­маж­ном ком­би­на­те в го­ро­де Ош, в Кир­гиз­ской ССР. Вна­ча­ле сле­са­рем, по­том по­мощ­ни­ком ма­сте­ра, ше­стой раз­ряд по­лу­чить успел.

Со­би­рал­ся по­сту­пать в Таш­кент­ский ин­сти­тут лёг­кой про­мыш­лен­но­сти. А тут рез­ня на­ча­лась, кир­ги­зы с уз­бе­ка­ми, уз­бе­ки с кир­ги­за­ми на­ча­ли друг дру­га ре­зать, со всем во­сточ­ным ко­ло­ри­том. Рус­ских то­гда ещё не тро­га­ли. Но мы по­ня­ли, что там де­лать нече­го, со­бра­ли вещи и уеха­ли. Брат в Во­ро­неж­скую гу­бер­нию, а я сюда, в этот дом, тут ба­буш­ка жила.

Го­род был за­кры­тый, про­пи­сать­ся слож­но, но мне по­мог­ли как мо­ло­до­му ком­му­ни­сту. Пред­ло­жи­ли в ми­ли­цию пой­ти ра­бо­тать. Я по­смот­рел: у меня боль­ше де­ся­ти лет служ­бы за спи­ной, ду­маю: ну, до­слу­жу. И стал ми­ли­ци­о­не­ром, здесь же участ­ко­вым ин­спек­то­ром хо­дил два года. А по­том на­чаль­ник рай­от­де­ла го­во­рит: «Ты хо­ро­шо пи­шешь, слог хо­ро­ший.

Пой­дёшь сле­до­ва­те­лем?» Я со­гла­сил­ся. И пе­ре­шёл в сле­до­ва­те­ли. То­гда как раз все сле­до­ва­те­ли по все­му быв­ше­му СССР в один мо­мент взя­ли свои порт­фель­чи­ки и мо­та­ну­ли в ад­во­ка­ты — за­щи­щать бан­ди­тов, ко­то­рых вче­ра са­жа­ли. Я стал сле­до­ва­те­лем, по­том стар­шим сле­до­ва­те­лем, по­том за­ме­сти­те­лем на­чаль­ни­ка след­ствен­но­го от­де­ле­ния, по­том на­чаль­ни­ком след­ствен­но­го от­де­ле­ния, по­том в управ­ле­ние меня пе­ре­та­щи­ли, там я стал на­чаль­ни­ком след­ствен­ной ча­сти по рас­сле­до­ва­нию пре­ступ­ле­ний, со­вер­шён­ных ор­га­ни­зо­ван­ны­ми пре­ступ­ны­ми груп­па­ми.

Вот та­кая длин­ная долж­ность. Па­рал­лель­но за­кон­чил юр­фак. В 2002 году я ушёл по вы­слу­ге лет. Ра­бо­тал по юри­ди­че­ской ли­нии, в ос­нов­ном в бан­ков­ской сфе­ре. — И как по­лу­чи­лось, что из юри­ста вы ста­ли ак­ти­ви­стом Рус­ской вес­ны? — По­нят­но было, куда всё идёт. У нас об­ще­ствен­ная ор­га­ни­за­ция была аф­ган­ская.

Киев пы­тал­ся под­мять её под себя. Были люди из ве­те­ра­нов при­корм­лен­ные, им да­ва­ли квар­ти­ры, они хо­ди­ли с ор­де­на­ми на ме­ро­при­я­тия. Дру­гих ото­дви­га­ли. Я по­пы­тал­ся пе­ре­хва­тить ини­ци­а­ти­ву, воз­гла­вил эту ор­га­ни­за­цию. Мы во­шли в кон­фликт с офи­ци­аль­ным Ки­е­вом. В кон­це кон­цов, нас при­да­ви­ли. Я ушёл. С го­су­дар­ствен­ной си­сте­мой раз­ве спра­вишь­ся?

Но по­зна­ко­мил­ся с людь­ми, ко­то­рые раз­де­ля­ют мои взгля­ды. Се­рё­жа Ко­жа­нов, Го­ре­лов Сла­ва, Ан­дрей Со­бо­лев — он, кста­ти, бард. Се­рё­жу Ко­жа­но­ва я знал рань­ше — слу­жи­ли вме­сте, он был экс­пер­том, в ми­ли­ции ра­бо­тал. Саша Ка­ра­ва­ев — во­об­ще уни­каль­ный че­ло­век. Каж­дое вос­кре­се­нье вы­хо­дил со зна­ме­нем, рос­сий­ским три­ко­ло­ром, и об­хо­дил го­род­ское коль­цо, в лю­бую по­го­ду.

По­зна­ко­ми­лись и на­ча­ли ра­бо­тать. Это ка­за­лось, что Рус­ская вес­на — чудо. А я ска­жу — со­вер­шен­но не чудо. Это как по Биб­лии. Чи­та­ли? Прит­ча: если зер­но бро­сить в сухую зем­лю, оно вы­сох­нет, если в слиш­ком мок­рую — сгни­ёт, а если в удоб­рен­ную, то взрас­тёт. И здесь та­кая ис­то­рия. Ра­бо­тал то­гда в этом на­прав­ле­нии наш Алек­сей Ми­хай­ло­вич Ча­лый.

Он на­чал сво­и­ми си­ла­ми вос­ста­нав­ли­вать 35-ю ба­та­рею. Фи­нан­си­ро­вал в шко­лах все вы­ступ­ле­ния. По­том этот ло­зунг со­здал: «Мы име­ем пра­во на рус­ский язы­к». Под­дер­жи­вал со­от­вет­ству­ю­щие по­ли­ти­че­ские силы, рус­ское на­прав­ле­ние. Это всё на­ча­лось в 2003 году. Дли­тель­ная была, се­рьёз­ная ра­бо­та. Не про­тив го­су­дар­ства, не про­тив Укра­и­ны, а про­сто на­по­ми­на­ние, кто мы есть на са­мом деле.

С людь­ми надо ра­бо­тать. Люди име­ют пра­во на ис­то­рию. По­это­му то, что здесь на­ча­лось в 2013-2014-м, лег­ло на удоб­рен­ную поч­ву. — И укра­ин­ские вла­сти спо­кой­но на это смот­ре­ли? — Они были за­ня­ты со­бой. Пер­ма­нент­ные вы­бо­ры. Все го­во­ри­ли, что лю­бят Рос­сию. На са­мом деле они её нена­ви­де­ли. Это ж всё оли­гар­хи, у них ро­ди­ны нет, у них одна ро­ди­на — день­ги.

Есть, ко­неч­но, ис­клю­че­ния — Ча­лый. Он не оли­гарх, он — изоб­ре­та­тель, учё­ный ми­ро­во­го уров­ня. Та­ких лю­дей мало. У нас было со­зда­но два ин­фор­ма­ци­он­ных ре­сур­са, ко­то­рые фи­нан­си­ро­вал Алек­сей Ми­хай­ло­вич: ка­нал НТС (Неза­ви­си­мое те­ле­ви­де­ние Се­ва­сто­по­ля) и «Фор­по­ст» — ин­тер­нет-из­да­ние. Я пи­сал раз­ные ста­тьи, ко­то­рые пуб­ли­ко­ва­лись на этом ре­сур­се.

Нуж­но было обес­пе­чить охват на­се­ле­ния. На ми­тин­ги я не хо­дил, под­ска­зы­вал ино­гда ре­бя­там, ис­хо­дя из сво­их зна­ний го­су­дар­ствен­ной си­сте­мы, что надо де­лать в том или ином слу­чае. В 2013 году было по­нят­но — на­сту­па­ет вре­мя икс. В ок­тяб­ре от нас было об­ра­ще­ние к де­пу­та­там всех уров­ней о том, что мы идём не туда и надо при­ни­мать ка­кое-то ре­ше­ние.

Но об­ра­ще­ние не про­шло. В но­яб­ре на­чал­ся май­дан. В ян­ва­ре у нас был сбор, Алек­сей Ми­хай­ло­вич ска­зал, что надо ка­кую-то офи­ци­аль­ную по­зи­цию за­явить. И 22 ян­ва­ря мы со­бра­лись, ска­за­ли, что бу­дет объ­еди­не­ние — рес­пуб­ли­ка. Все по­ли­ти­че­ские силы были под пя­той СБУ, и наше по­яв­ле­ние ста­ло неожи­дан­но­стью.

Ко­гда на­ча­лись со­бы­тия в Харь­ко­ве, мы по­ня­ли, что во­сток Укра­и­ны сли­ва­ет­ся. И от­сту­пать неку­да. Если мы сей­час не вы­сту­пим, мы по­те­ря­ем всё. Ну и ре­ши­ли под­ни­мать лю­дей. К тому вре­ме­ни у нас были под­го­тов­ле­ны поч­то­вые ад­ре­са всех нерав­но­душ­ных. Надо было со­брать лю­дей для де­кла­ра­ции о том, что мы ка­те­го­ри­че­ски про­тив укра­ин­ской вла­сти.

А даль­ше пошло уже неза­ви­си­мо от нас, ис­то­ри­че­ский про­цесс по­шёл сам по себе. По­яви­лись ли­де­ры, са­мо­ор­га­ни­за­ция на­се­ле­ния. По­мог­ло, что все силы СБУ были бро­ше­ны на май­дан. Здесь, по боль­шо­му счё­ту, ни­ко­го и не было. Вот та­кая ис­то­рия. Ко­неч­но, тут мно­го ню­ан­сов, но это ос­нов­ная кан­ва того чуда, ко­то­рое на­зы­ва­ет­ся Рус­ской вес­ной.

Илья Оган­джа­нов Про­дол­же­ние ма­те­ри­а­ла чи­тай­те тут.