Иван Бунин и другие великие

22 ок­тяб­ря ис­пол­ня­ет­ся 155 лет со дня рож­де­ния Ива­на Бу­ни­на – на­ше­го ве­ли­ко­го про­за­и­ка и пре­вос­ход­но­го по­эта (хотя он сам все­гда оби­жал­ся, ко­гда боль­ше це­ни­ли его про­зу, чем сти­хи). Бу­нин не от­ли­чал­ся кро­то­стью нра­ва и в сво­их вы­ска­зы­ва­ни­ях не стес­нял­ся (до­ста­ва­лось – да ещё как! – и Бло­ку, и Цве­та­е­вой, уж не го­во­ря про нена­ви­ди­мо­го им Ма­я­ков­ско­го).

Жаль толь­ко, что эти гнев­ные фи­лип­пи­ки се­год­ня ча­стень­ко ци­ти­ру­ют к ме­сту и не к ме­сту. Де­скать, вон он что го­ро­дил, а ещё ве­ли­ким счи­та­ет­ся! Как го­во­рит­ся, не нам с вами его су­дить. Но я хочу вспом­нить об ис­то­ри­ях, свя­зан­ных с теми пи­са­те­ля­ми ко­то­рых Иван Алек­се­е­вич дей­стви­тель­но лю­бил и дей­стви­тель­но вос­хи­щал­ся.

Имен­но их, и толь­ко их кни­ги он чи­тал и пе­ре­чи­ты­вал всю жизнь – это Пуш­кин, Че­хов, Тол­стой (да ещё Фло­бер из за­пад­ных ав­то­ров). Бу­нин и Пуш­кин Вот уж кем Бу­нин вос­хи­щал­ся без­ого­во­роч­но, так это Пуш­ки­ным и всем, что свя­за­но с его име­нем. Из­вест­на ис­то­рия, как он уви­дал «Саш­ку» – лю­би­мо­го сына по­эта.

Од­наж­ды 20-лет­ним юно­шей Бу­нин при­е­хал из Орла в Моск­ву. За­шел в Страст­ной мо­на­стырь. Идёт служ­ба. Сам Бу­нин рас­ска­зы­вал об этом так: «Стал, а ря­дом ста­руш­ка глаз не сво­дит с мо­е­го со­се­да и шеп­чет мне: «Это Пуш­кин Алек­сандр Алек­сан­дро­вич!» Я по­смот­рел и чув­ствую, что блед­нею от вол­не­ния. Сто­ит ста­рый се­дой ге­не­рал в сюр­ту­ке, а лицо Пуш­ки­на.

Стою и бо­юсь по­ше­ве­лить­ся, а глаз ото­рвать не могу… Пуш­кин — это вол­шеб­ство, это бо­же­ствен­ное, я уве­рен, что ни­где в мире, ни в ка­кой ли­те­ра­ту­ре ни­че­го по­доб­но­го нет». Бу­нин и Че­хов Они были хо­ро­шо зна­ко­мы. Мно­го об­ща­лись, Бу­нин го­стил у Че­хо­ва, мно­го раз­го­ва­ри­вал с ним о ли­те­ра­ту­ре и жиз­ни (и рас­ска­зал об этом в ме­му­а­рах). »

У меня ни с кем из пи­са­те­лей не было та­ких от­но­ше­ний, как с Че­хо­вым, – пи­сал Бу­нин, – за всё вре­мя ни разу ни ма­лей­шей непри­яз­ни. Он был неиз­мен­но со мной сдер­жан­но нежен, при­вет­лив, за­бо­тил­ся как стар­ший, – я по­чти на один­на­дцать лет мо­ло­же его, – но в то же вре­мя ни­ко­гда не да­вал чув­ство­вать свое пре­вос­ход­ство и все­гда лю­бил мое об­ще­ство». От­но­ше­ния млад­ше­го и стар­ше­го пи­са­те­лей со­всем уж близ­ки­ми на­звать при этом слож­но.

И того, и дру­го­го раз­дра­жа­ло, на­при­мер, что с неко­то­рых пор ста­ли го­во­рить об их сход­стве (ко­то­рое и тот, и дру­гой ре­ши­тель­но от­ри­ца­ли – мо­жет быть, чест­но го­во­ря, и зря…). Воз­мож­но, они бы даже по­ссо­ри­лись со вре­ме­нем, ибо та­ков был путь Бу­ни­на – дру­жить дол­го, ино­гда очень близ­ко и го­ря­чо, по­том ссо­рить­ся на­все­гда.

Но не успе­ли. По­сле смер­ти Ан­то­на Пав­ло­ви­ча Бу­нин все­гда го­во­рил о нем ис­клю­чи­тель­но в по­ло­жи­тель­ном клю­че. При­чём до кон­ца сво­их дней. На­при­мер, вос­хи­щал­ся тем, что Че­хов го­во­рил: «В жиз­ни всё про­сто», бра­куя в ли­те­ра­ту­ре все на­ро­чи­тое, ис­кус­но ском­по­но­ван­ное, рас­счи­тан­ное на то, что­бы уди­вить чи­та­те­ля.

Бу­нин при­дер­жи­вал­ся точ­но та­ких же воз­зре­ний – по­за­им­ство­ван­ных, воз­мож­но, у Ан­то­на Пав­ло­ви­ча. Кста­ти, Иван Алек­се­е­вич утвер­ждал, что имен­но Че­хов на­учил его под­сме­и­вать­ся над де­ка­ден­та­ми, ко­то­рых мо­ло­дой Бу­нин очень лю­бил (и даже дру­жил с Кон­стан­ти­ном Баль­мон­том). Бу­нин и Тол­стой И всё-таки боль­ше всех из со­вре­мен­ни­ков Бу­нин вос­хи­щал­ся Тол­стым.

Он был хо­ро­шо зна­ком с ним, они мно­го раз об­ща­лись. При­чем и в тя­же­лые ми­ну­ты. На всю жизнь Бу­нин за­пом­нил, как они гу­ля­ли со Львом Ни­ко­ла­е­ви­чем по ноч­ной Москве вско­ре по­сле смер­ти лю­би­мо­го сына Тол­сто­го, се­ми­лет­не­го Ва­неч­ки, и Тол­стой все вре­мя твер­дил рез­ко и от­ры­ви­сто: «Смер­ти нет, смер­ти нет»…

Были, впро­чем, и со­всем дру­гие бе­се­ды. С боль­шим юмо­ром Бу­нин вспо­ми­нал, как од­наж­ды стал хва­лить Тол­сто­му воз­ни­ка­ю­щие тут и там об­ще­ства трез­во­сти: «Тол­стой сдви­нул бро­ви: – Ка­кие об­ще­ства? – Об­ще­ства трез­во­сти… – То есть это ко­гда со­би­ра­ют­ся, что­бы вод­ки не пить? Вздор. Что­бы не пить, неза­чем со­би­рать­ся.

А уж если со­би­рать­ся, то надо пить. Всё вздор, ложь, под­ме­на дей­ствия ви­ди­мо­стью его». Хо­ро­шо ска­за­но! Имя Тол­сто­го бу­ду­щий но­бе­ли­ат слы­шал еще в дет­стве – отец ему рас­ска­зы­вал: «Я его немно­го знал. Во вре­мя се­ва­сто­поль­ской кам­па­нии встре­чал, иг­рал с ним в кар­ты в оса­ждён­ном Се­ва­сто­по­ле». Бу­нин до­бав­ля­ет, что по­сле этих слов смот­рел на отца с вос­тор­жен­ным удив­ле­ни­ем – «жи­во­го Тол­сто­го ви­дел!»

Пер­вое пись­мо ве­ли­ко­му стар­цу Бу­нин на­пи­сал в 19 лет, по­том были дру­гие пись­ма (на ко­то­рые Тол­стой, меж­ду про­чим, веж­ли­во от­ве­чал). По­том, на­брав­шись храб­ро­сти, Бу­нин от­пра­вил­ся в Ха­мов­ни­ки, в зна­ме­ни­тую тол­стов­скую усадь­бу, и по­зна­ко­мил­ся с ку­ми­ром лич­но. Сло­ва, ска­зан­ные то­гда Львом Ни­ко­ла­е­ви­чем, Бу­нин за­пом­нил на­все­гда и ча­сто по­вто­рял их: «Не жди­те мно­го от жиз­ни, луч­ше­го вре­ме­ни, чем те­перь, у вас не бу­дет.

Сча­стья в жиз­ни нет, есть толь­ко зар­ни­цы его, – це­ни­те их, жи­ви­те ими…» По­том были встре­чи, бе­се­ды, по­том, уже в эми­гра­ции, глу­бо­кий труд «О­сво­бож­де­ние Тол­сто­го». Да и в по­след­ний день сво­ей жиз­ни, 7 но­яб­ря 1953 года, ко­гда ему уже труд­но было со­сре­до­то­чить­ся и тя­же­ло было дер­жать кни­гу в ру­ках, Бу­нин чи­тал тол­стов­ское «Вос­кре­се­ни­е» – «од­ну из са­мых дра­го­цен­ных книг на зем­ле», по бу­нин­ско­му при­зна­нию.

Что ж, и кни­ги Бу­ни­на дра­го­цен­ны для нас, и сам он в том же ряду – ве­ли­ких рус­ских пи­са­те­лей!