К 100-летию Наума Коржавина

А кони все ска­чут… 100 лет ис­пол­ни­лось ав­то­ру строч­ки «а кони всё ска­чут и ска­чут, а избы го­рят и го­рят» (ко­то­рую мно­гие счи­та­ют фольк­лор­ной) На­у­му Кор­жа­ви­ну. Есть у него и дру­гие строч­ки, ушед­шие в на­род. Ин­те­ре­сен он и сво­ей судь­бой — и ли­те­ра­тур­ной, и че­ло­ве­че­ской. Ка­жет­ся, как ни ба­наль­но зву­чит, в ней от­ра­зил­ся весь ХХ век.

Да ведь и про­жил Наум Кор­жа­вин, он же Нехе­мье Ман­дель, ни мно­го ни мало 92 года (1924-2018). Кор­жа­вин си­дел в тюрь­ме. По­чти по­пал на вой­ну (был при­зван в 1943 году, но вско­ре осво­бож­ден из-за бо­лез­ни серд­ца, до фрон­та не до­брал­ся). Стал из­вест­ным со­вет­ским по­этом. По­том эми­гран­том. Ру­гал со всей си­лой сво­е­го буй­но­го тем­пе­ра­мен­та со­вет­скую власть, а за­од­но Бло­ка, Ах­ма­то­ву, Ли­мо­но­ва и со­вре­мен­ный За­пад.

В кон­це жиз­ни опол­чил­ся на ли­бе­ра­лов, вы­сту­пая с ру­со­филь­ских по­зи­ций, кре­стил­ся в пра­во­слав­ную веру в 66 лет. Умер в Шта­тах, по­хо­ро­нен на Ва­гань­ков­ском… По вос­по­ми­на­ни­ям, внешне он вы­гля­дел несколь­ко ко­мич­но, эта­кий пух­лый ко­ло­бок, плюс ещё очки в тол­стен­ной опра­ве (в ста­ро­сти он по­чти ослеп). Над ним по­сме­и­ва­лись в эми­гра­ции, он сде­лал­ся пер­со­на­жем до­вла­тов­ских баек…

Но на язык Кор­жа­ви­ну по­па­дать по­ба­и­ва­лись. Итак, поэт ро­дил­ся в пра­во­вер­ной ев­рей­ской се­мье, в Ки­е­ве. С дет­ства от­ли­чал­ся прин­ци­пи­аль­но­стью и неужив­чи­вым нра­вом, сти­хи пи­сал тоже с дет­ства. Бу­дучи сту­ден­том Ли­тин­ти­ту­та, по­пал на Лу­бян­ку. Впро­чем, про­си­дев пол­го­да, лег­ко от­де­лал­ся: был вы­слан (по сло­вам ме­му­а­ри­ста, на Лу­бян­ке «он чи­тал свои сти­хи…

люди в по­го­нах счи­та­ли Кор­жа­ви­на в ка­ком-то роде го­род­ским су­ма­сшед­шим и по­это­му были не слиш­ком жест­ки­ми к нему»). Ра­бо­тал в Ка­зах­стане в шах­тах, в Моск­ву вер­нул­ся в 1956-м. Пи­сал сти­хи, пье­сы. Пе­ре­во­дил. Был, как го­во­рит­ся, на­сто­я­щим по­этом, то есть, кро­ме твор­че­ства не умел ни­че­го. Его дочь вспо­ми­на­ла: «По дому папа ни­че­го не умел де­лать.

К нам при­хо­ди­ли его дру­зья и по­мо­га­ли. На­при­мер, ли­те­ра­тур­ный кри­тик Алек­сандр Чу­да­ков сде­лал нам стел­ла­жи, пи­са­тель и поэт Вла­ди­мир Вой­но­вич по­ве­сил люст­ру…» В об­щем, если тебе го­тов по­мочь Вой­но­вич, мож­но и прав­да ни­че­го не уметь… При этом в от­ста­и­ва­нии сво­их иде­а­лов, как и в сти­хах, Кор­жа­вин про­яв­лял и уме­ние, и твер­дость.

За­щи­щал Си­няв­ско­го и Да­ни­э­ля, под­дер­жи­вал дис­си­ден­тов. Я пью за свою Рос­сию, С про­сты­ми людь­ми я пью. Они ни­че­го не зна­ют Про страш­ную жизнь мою. Про то, что рож­ден на ги­бель Каж­дый мой луч­ший стих… Они ни­че­го не зна­ют, А эти сти­хи для них. Вот как пи­сал поэт Кор­жа­вин! В 1973 году он эми­гри­ро­вал, при чём сде­лал это с тя­же­лым серд­цем (в от­ли­чие от мно­гих кол­лег, ра­дост­но рвав­ших­ся «на сво­бо­ду»).

По­том он вспо­ми­нал: «Я уехал 31 ок­тяб­ря 1973 года в ми­ну­ту от­ча­я­нья, и от­ча­я­нье это было вполне обос­но­ван­ным. То­гда я ду­мал, что у меня есть два ужас­ных вы­хо­да: один — уехать, а дру­гой — остать­ся. Я вы­брал пер­вое, по­то­му что счи­тал, что жизнь моя здесь кон­чи­лась, она при­шла к ка­ко­му-то сво­е­му за­вер­ше­нию, и если про­дол­жать ее, то в дру­гих фор­мах.

Мне хо­те­лось по­жить несколь­ко лет за гра­ни­цей и вер­нуть­ся, но судь­ба рас­по­ря­ди­лась ина­че… Дис­си­ден­том я себя не ощу­щал, как был, так и оста­юсь рус­ским по­этом — и, по­ки­дая Рос­сию, пре­сле­до­вал от­нюдь не по­ли­ти­че­ские це­ли» Сре­ди эми­гран­тов Кор­жа­вин все­гда дер­жал­ся особ­ня­ком, не бо­ял­ся быть прин­ци­пи­аль­ным и смеш­ным (над ним лю­би­ли по­сме­и­вать­ся, осо­бен­но мо­ло­дые эми­грант­ские пи­са­те­ли). Его по­зи­ция сме­сти­лась в сто­ро­ну во­ин­ствен­но­го кон­сер­ва­тиз­ма, имен­но за амо­ра­лизм и от­сут­ствие иде­а­лов он ру­гал «се­реб­ря­ный век».

Впро­чем, со­вре­мен­ни­кам тоже до­ста­ва­лось. Зна­ме­ни­та бай­ка, рас­ска­зан­ная До­вла­то­вым о ли­те­ра­тур­ной кон­фе­рен­ции, сре­ди участ­ни­ков ко­то­рой ока­за­лись и Ли­мо­нов, и Кор­жа­вин. «В за­клю­чи­тель­ный день кон­фе­рен­ции со­сто­я­лись пре­ния, в ко­то­рых каж­до­му участ­ни­ку по­ла­га­лось вы­ступ­ле­ние про­дол­жи­тель­но­стью не бо­лее семи ми­нут.

Ко­гда до­шла оче­редь до Кор­жа­ви­на, он все семь сво­их ми­нут ру­гал Ли­мо­но­ва за амо­ра­лизм. Че­рез семь ми­нут пред­се­да­тель пре­рвал вы­ступ­ле­ние Кор­жа­ви­на, несмот­ря на про­те­сты по­след­не­го. В этот мо­мент Ли­мо­нов по­ин­те­ре­со­вал­ся: «Мне тоже по­ла­га­ет­ся вре­мя?» Пред­се­да­тель со­гла­сил­ся: «Да, семь ми­нут». Ли­мо­нов за­да­ёт сле­ду­ю­щий во­прос: «Мо­гу ли я предо­ста­вить их На­у­му Кор­жа­ви­ну?»

По­сле по­ло­жи­тель­но­го от­ве­та пред­се­да­те­ля Кор­жа­вин ещё семь ми­нут ру­гал Ли­мо­но­ва, при­чём, де­лал это уже за его счёт» . Здесь, ко­неч­но, мо­лод­цом вы­гля­дит Ли­мо­нов, но и Кор­жа­вин, если по­ду­мать, вы­гля­дит вполне при­вле­ка­тель­но: как «у­пёр­тый», но убеж­дён­ный кон­сер­ва­тор. Имен­но на пике этих сво­их кон­сер­ва­тив­ных убеж­де­ний он и при­нял кре­ще­ние.

По­сле пе­ре­строй­ки Кор­жа­вин ча­сто бы­вал в Рос­сии, но до­жи­вал свой по­чти век у род­ных в Шта­тах. Ка­кие же стро­ки Кор­жа­ви­на мы пом­ним на­изусть? Если по­ду­мать — их до­воль­но мно­го. А это ве­ли­ко­леп­но, учи­ты­вая огром­ные бо­гат­ства рус­ской по­э­зии два­дца­то­го века. Ко­ми­че­ская «Бал­ла­да об ис­то­ри­че­ском недо­сы­пе», помни­те ее фи­нал?

Мы спать хо­тим... И ни­ку­да не деть­ся нам От жаж­ды сна и жаж­ды всех су­дить... Ах, де­каб­ри­сты!.. Не бу­ди­те Гер­це­на!.. Нель­зя в Рос­сии ни­ко­го бу­дить. Или сти­хо­тво­ре­ние «За­ви­сть» (как буд­то на­хо­дя­ще­е­ся в по­ле­ми­ке с преды­ду­щим). Мо­жем строч­ки на­ни­зы­вать По­слож­нее, по­про­ще, Но ни­кто нас не вы­зо­вет На Се­нат­скую пло­щадь…

Мы не бу­дем увен­ча­ны… И в ки­бит­ках, сне­га­ми, На­сто­я­щие жен­щи­ны Не по­едут за нами. Но преж­де все­го вспо­ми­на­ет­ся сти­хо­тво­ре­ние «Ва­ри­а­ция из Некра­со­ва», 1960 года. Сто­ле­тье про­мча­лось. И сно­ва, Как в тот неза­па­мят­ный год — Коня на ска­ку оста­но­вит, В го­ря­щую избу вой­дет. Ей жить бы хо­те­лось ина­че, Но­сить дра­го­цен­ный на­ряд…

Но кони — всё ска­чут и ска­чут. А избы — го­рят и го­рят. Да, с тех пор про­шло 75 лет, но кар­ти­на все та же… прав был поэт Кор­жа­вин! Тем и це­нен.