Как менялось значение цветов в русском языке: от словаря к символам

Цве­та — не про­сто ви­зу­аль­ные обо­зна­че­ния. Каж­дый из них — как оса­док эпох, от­ра­же­ние того, что на­род ви­дел, чув­ство­вал и счи­тал важ­ным. Ко­гда мы го­во­рим «крас­ная пло­ща­дь» — это не о цве­те кир­пи­ча, а о «кра­со­те» и «глав­но­сти». Ко­гда про­из­но­сим «си­нее небо» — это не про­сто опи­са­ние, а па­мять о си­я­нии, о небес­ном, бо­же­ствен­ном све­те, ко­то­рый неко­гда вкла­ды­вал­ся в само сло­во «си­ний».

Язык хра­нит эти смыс­лы, даже если мы уже не осо­зна­ём их. Он — как ста­рин­ная ткань, где слой за сло­ем на­ло­же­ны куль­тур­ные узо­ры: от древ­них сла­вян­ских пе­сен до по­э­зии XIX века. И по­то­му ис­то­рия рус­ских цве­то­обо­зна­че­ний — это не толь­ко ис­то­рия слов, но и ис­то­рия взгля­дов на мир: что счи­та­лось пре­крас­ным, что — свет­лым, что — опас­ным или са­краль­ным.

За каж­дым «крас­ны­м» и «си­ни­м» сто­ит дол­гая эво­лю­ция вос­при­я­тия, пе­ре­ход от мира сим­во­лов и ри­ту­а­лов к миру эс­те­ти­ки и по­все­днев­но­сти. Ко­гда «крас­ный» зна­чил «пре­крас­ный» Цвет, ко­то­рый се­год­ня ас­со­ци­и­ру­ет­ся с пла­ме­нем, кро­вью и ре­во­лю­ци­ей, ко­гда-то озна­чал со­всем иное. В древ­не­рус­ской куль­ту­ре «крас­ный» был не столь­ко цве­том, сколь­ко оцен­кой кра­со­ты, до­сто­ин­ства и важ­но­сти.

Эта пе­ре­ме­на — от эс­те­ти­че­ско­го к фи­зи­че­ско­му вос­при­я­тию — по­ка­зы­ва­ет, как ме­ня­лось ми­ро­вос­при­я­тие на­ро­да и язык, ко­то­рым он опи­сы­вал дей­стви­тель­ность. Эти­мо­ло­гия В «Эти­мо­ло­ги­че­ском сло­ва­ре» Мак­са Фасме­ра сло­во крас­ный вос­хо­дит к пра­сла­вян­ско­му krasь­nъ, что озна­ча­ло «пре­крас­ный, кра­си­вый, на­ряд­ный». То есть из­на­чаль­но «крас­ный» не опи­сы­вал цве­то­вой от­те­нок, а вы­ра­жал эс­те­ти­че­скую оцен­ку.

В ста­ри­ну го­во­ри­ли: «крас­на де­ви­ца», «крас­ный угол», «крас­ные во­ро­та», — и ни в од­ном из этих вы­ра­же­ний речь не шла о пиг­мен­те или крас­ке. Сло­во пе­ре­да­ва­ло идею луч­ше­го, пре­крас­но­го, до­стой­но­го. В этом древ­нем смыс­ле «крас­ный» был по­чти си­но­ни­мом «кра­си­во­го». В ста­ро­сла­вян­ских текстах он встре­ча­ет­ся имен­но в зна­че­нии «ве­ли­ко­леп­ный», «на­ряд­ный», «за­ме­ча­тель­ный».

Так, «крас­ное солн­це» — это не про­сто «а­ло­е», а «си­я­ю­щее, слав­но­е». От черв­лё­но­го к крас­но­му: сме­на при­о­ри­те­тов До XVI века в ка­че­стве ос­нов­но­го обо­зна­че­ния са­мо­го цве­та ис­поль­зо­ва­лось дру­гое сло­во — черв­лё­ный (или черв­лень). Оно про­ис­хо­ди­ло от сло­ва червь — так на­зы­ва­ли на­се­ко­мое, из ко­то­ро­го до­бы­ва­ли яр­кую крас­ную крас­ку, по­доб­ную ки­но­ва­ри.

От­сю­да — гла­гол кра­сить и су­ще­стви­тель­ное крас­ка. Сло­во черв­лё­ный име­ло ярко вы­ра­жен­ное ма­те­ри­аль­ное про­ис­хож­де­ние: оно опи­сы­ва­ло имен­но цвет — плот­ный, на­сы­щен­ный, «жи­вой», до­бы­тый тру­дом. В то вре­мя как крас­ный вы­ра­жал по­ня­тие кра­со­ты и ста­ту­са. Од­на­ко по­сте­пен­но зна­че­ния сбли­зи­лись, и к XVII веку «крас­ный» вы­тес­нил «черв­лё­ный» в по­все­днев­ной речи.

Это не про­сто линг­ви­сти­че­ская за­ме­на, а сме­на куль­тур­но­го кода: язык пе­ре­стал раз­ли­чать «вещ­но­е» и «о­це­ноч­но­е» и со­еди­нил их. То, что пре­крас­но, ста­ло бук­валь­но «крас­ны­м». Сим­во­ли­ка и вы­жи­ва­ние ста­рых слов Ста­рое сло­во «черв­лё­ный» не ис­чез­ло окон­ча­тель­но. Оно за­кре­пи­лось в ге­раль­ди­ке, где и се­год­ня ис­поль­зу­ет­ся как стро­гое обо­зна­че­ние крас­но­го цве­та в гер­бах.

Там, где важ­на пре­ем­ствен­ность, «черв­лё­ный» про­дол­жа­ет жить — как знак древ­но­сти и тра­ди­ции. Сим­во­ли­че­ская связь «крас­но­го» с пре­крас­ным тоже со­хра­ни­лась. До­ста­точ­но вспом­нить вы­ра­же­ния «крас­ная де­ви­ца», «крас­ный день», «Крас­ная пло­ща­дь». По­след­няя во­все не по­то­му «крас­на­я», что вы­ло­же­на кир­пи­чом, — это «кра­си­ва­я», «глав­на­я» пло­щадь Моск­вы, её серд­це.

От са­краль­но­го к бы­то­во­му Пе­ре­ход «крас­но­го» из сфе­ры оцен­ки в сфе­ру цве­та сов­пал с из­ме­не­ни­ем кар­ти­ны мира: от са­краль­но­го к ма­те­ри­аль­но­му. В сред­не­ве­ко­вой куль­ту­ре цвет был зна­ком, сим­во­лом, он обо­зна­чал не фи­зи­че­ское, а ду­хов­ное. Поз­же, с раз­ви­ти­ем жи­во­пи­си, тка­ней, тор­гов­ли и тех­ни­ки, сло­ва всё чаще на­чи­на­ли на­зы­вать пред­мет­ные ка­че­ства — то, что мож­но уви­деть и из­ме­рить.

Так «крас­ный» стал про­сто цве­том — но сле­ды преж­не­го зна­че­ния по-преж­не­му жи­вут в язы­ке. Ко­гда мы го­во­рим «празд­ник — крас­ный день ка­лен­да­ря», мы по­вто­ря­ем ста­рую фор­му­лу: «крас­ный» зна­чит «пре­крас­ный, осо­бен­ный». «Си­ний»: свет, синь, си­я­ние Цвет «си­ний» в рус­ском язы­ке — не про­сто обо­зна­че­ние от­тен­ка спек­тра, а сло­во, в ко­то­ром пе­ре­пле­лись древ­ние пред­став­ле­ния о све­те, небе и си­я­нии.

Его кор­ни ухо­дят в глубь пра­сла­вян­ско­го язы­ка, где фор­ма sinjь (синь) озна­ча­ла не столь­ко «тём­но-го­лу­бой», сколь­ко «си­я­ю­щий, све­тя­щий­ся го­лу­бым от­тен­ко­м». Имен­но от это­го древ­не­го кор­ня, как от­ме­ча­ют линг­ви­сты и эти­мо­ло­ги­че­ские сло­ва­ри, про­ис­хо­дит и со­вре­мен­ное «си­ять». Та­ким об­ра­зом, «си­ний» — не цвет тьмы, а, на­обор­от, цвет све­та, про­ни­зан­но­го небес­ным блес­ком.

В древ­не­рус­ских па­мят­ни­ках сло­во си­ний встре­ча­ет­ся уже в зна­че­нии «тем­но-го­лу­бой» или «го­лу­бо­ва­тый». В «С­ло­ве о пол­ку Иго­ре­ве» этот эпи­тет ис­поль­зу­ет­ся для опи­са­ния об­ла­ков, мол­ний, небес­но­го про­сто­ра — все­го того, что свя­за­но с дви­же­ни­ем све­та в ат­мо­сфе­ре. В этих кон­текстах «си­ний» обо­зна­ча­ет не столь­ко кон­крет­ный цве­то­вой тон, сколь­ко жи­вое све­че­ние, пе­ре­лив­ча­тую небес­ную суб­стан­цию.

Ин­те­рес­но, что в ста­ро­сла­вян­ском и древ­не­рус­ском язы­ках дол­гое вре­мя не су­ще­ство­ва­ло чёт­ко­го раз­гра­ни­че­ния меж­ду тем, что мы се­год­ня на­зы­ва­ем «си­ни­м» и «го­лу­бы­м». Это де­ле­ние по­яви­лось го­раз­до поз­же, уже в Но­вое вре­мя. В ран­ней язы­ко­вой си­сте­ме «си­ний» охва­ты­вал весь диа­па­зон небес­ных от­тен­ков — от свет­ло-го­лу­бо­го до гу­сто­го ла­зур­но­го.

Лишь со вре­ме­нем зна­че­ние ста­ло сужать­ся и кон­кре­ти­зи­ро­вать­ся. Су­ще­стви­тель­ное синь — как аб­стракт­ное обо­зна­че­ние си­не­го цве­та — фик­си­ру­ет­ся в рус­ском язы­ке с XVI века, а сло­ва си­не­ва, си­неть из­вест­ны уже с XIV века. Они пе­ре­да­ют идею не про­сто цве­та, а со­сто­я­ния: «не­бо си­не­ет» — зна­чит, оно на­пол­ня­ет­ся све­том, про­свет­ля­ет­ся, ста­но­вит­ся яс­ным.

Та­ким об­ра­зом, «си­ний» — это не про­сто обо­зна­че­ние от­тен­ка. В сво­ей глу­бин­ной се­ман­ти­ке это сло­во свя­за­но с иде­ей си­я­ния, све­та и небес­но­го про­стран­ства. Оно род­нит зри­тель­ное вос­при­я­тие с чув­ством воз­вы­шен­но­го, от­кры­то­го, чи­сто­го. Мож­но ска­зать, что «си­ний» в древ­не­рус­ской тра­ди­ции был не столь­ко цве­том, сколь­ко по­э­ти­че­ским об­ра­зом све­та, рас­тво­рён­но­го в воз­ду­хе.

Дру­гие цве­та Если «крас­ный» и «си­ний» пред­став­ля­ют со­бой бо­га­тей­шие эти­мо­ло­ги­че­ские пла­сты с ярко вы­ра­жен­ной куль­тур­ной сим­во­ли­кой, то дру­гие ос­нов­ные цве­та — бе­лый, чёр­ный, жёл­тый и зе­лё­ный — в линг­ви­сти­че­ских ис­точ­ни­ках рас­кры­ва­ют­ся бо­лее сдер­жан­но. Их эти­мо­ло­гия чаще фик­си­ру­ет­ся как устой­чи­вая и древ­няя, но без столь яв­ных се­ман­ти­че­ских пе­ре­хо­дов, как у «крас­но­го» («пре­крас­ный») или «си­не­го» («си­я­ю­щий»). Тем не ме­нее, каж­дый из этих цве­тов име­ет соб­ствен­ный куль­тур­ный и язы­ко­вой путь, от­ра­жа­ю­щий ми­ро­воз­зре­ние древ­них сла­вян и эво­лю­цию вос­при­я­тия цве­та в язы­ке.

Бе­лый Сло­во бе­лый вос­хо­дит к пра­сла­вян­ско­му bělъ и свя­за­но с иде­я­ми све­та, чи­сто­ты, яс­но­сти. В древ­не­рус­ских текстах оно неред­ко обо­зна­ча­ло не толь­ко цве­то­вую ха­рак­те­ри­сти­ку, но и мо­раль­ную или са­краль­ную ка­те­го­рию: «бе­лый свет» как «мир жи­вы­х», «бе­лая одеж­да» как сим­вол чи­сто­ты и свя­то­сти. В от­ли­чие от «крас­но­го», се­ман­ти­че­ский пе­ре­ход здесь был по­чти пря­мым — от «свет­лый» к «бе­лый».

Од­на­ко куль­тур­ные ас­со­ци­а­ции за­кре­пи­ли за этим цве­том го­раз­до боль­ше, чем про­сто фи­зи­че­ское свой­ство от­ра­жать свет: «бе­ло­е» ста­ло ме­та­фо­рой добра, ис­ти­ны и свя­то­сти. Чёр­ный Сло­во чёр­ный ухо­дит кор­ня­ми в древ­не­рус­ское чрънъ, озна­чав­шее «тём­ный, мрач­ный, чум­ной». Пер­во­на­чаль­но оно мог­ло опи­сы­вать не столь­ко цвет, сколь­ко от­сут­ствие све­та, за­те­нён­ность, по­кры­тость ко­по­тью.

В ста­рин­ных вы­ра­же­ни­ях «чер­неть» — это не все­гда «быть чёр­ны­м», а ско­рее «тем­неть», «туск­неть». Позд­нее сло­во за­кре­пи­лось как цве­то­вой тер­мин, но при этом со­хра­ни­ло в язы­ке свой сим­во­ли­че­ский по­тен­ци­ал: чёр­ный — цвет зем­ли, ночи, тра­у­ра, но так­же — пло­до­ро­дия и глу­би­ны. Жёл­тый Про­ис­хо­дит от пра­сла­вян­ско­го žь­ltъ, свя­зан­но­го с гла­го­лом жечь, что ука­зы­ва­ет на пер­во­на­чаль­ное зна­че­ние «све­тя­щий­ся, го­ря­щий, тёп­лый».

В этом смыс­ле «жёл­тый» — цвет солн­ца и огня, жи­во­го све­та. Од­на­ко в рус­ской куль­тур­ной тра­ди­ции он по­лу­чил двой­ствен­ную сим­во­ли­ку: с од­ной сто­ро­ны — сол­неч­ную и тёп­лую, с дру­гой — тре­вож­ную и предо­сте­ре­га­ю­щую. Воз­мож­но, это свя­за­но с тем, что жёл­тый от­те­нок в при­ро­де ча­сто со­про­вож­да­ет увя­да­ние или бо­лезнь — жел­тиз­ну ли­стьев, лица, ме­тал­ла.

Зе­лё­ный Эти­мо­ло­ги­че­ски свя­зан с пра­сла­вян­ским zelenъ, про­ис­хо­дя­щим от гла­го­ла зреть, зе­ле­неть, озна­ча­ю­ще­го «ра­с­ти», «зре­вать», «на­ли­вать­ся жиз­нью». Та­ким об­ра­зом, зе­лё­ный — цвет ро­ста, мо­ло­до­сти, жи­вой силы при­ро­ды. В древ­не­рус­ской по­э­зии и фольк­ло­ре он ча­сто сим­во­ли­зи­ру­ет вес­ну, про­буж­де­ние, пло­до­ро­дие.

Се­ман­ти­ка «зе­ле­неть» со­хра­ня­ет идею непре­рыв­но­го об­нов­ле­ния, дви­же­ния жиз­ни. Та­ким об­ра­зом, си­сте­ма цве­то­обо­зна­че­ний в рус­ском язы­ке — это не про­сто на­бор слов для опи­са­ния ви­ди­мо­го спек­тра, а от­ра­же­ние древ­не­го спо­со­ба вос­при­я­тия мира. Цвет для древ­не­го че­ло­ве­ка был не фи­зи­че­ским свой­ством, а ча­стью жи­вой кар­ти­ны бы­тия, в ко­то­рой свет, тьма, рост и си­я­ние — силы, дей­ству­ю­щие в мире на­равне с людь­ми и сти­хи­я­ми.

«Крас­ный» и «си­ний» вы­рос­ли из по­ня­тий пре­крас­но­го и си­я­ю­ще­го, то есть из об­ла­стей эс­те­ти­ки, ду­хов­но­сти и сим­во­лиз­ма. Они хра­ни­ли в себе ме­та­фо­ру кра­со­ты, све­та, оду­хо­тво­рён­но­го блес­ка, ко­то­рый со­еди­нял зем­ное и небес­ное. А та­кие цве­та, как бе­лый, чёр­ный, жёл­тый и зе­лё­ный, про­ис­хо­дят из иной плос­ко­сти вос­при­я­тия — при­род­ной, те­лес­ной, чув­ствен­ной.

Это цве­та све­та и тьмы, жиз­ни и увя­да­ния, пло­до­ро­дия и го­ре­ния. Они бли­же к непо­сред­ствен­но­му опы­ту че­ло­ве­ка, к на­блю­де­нию за ми­ром, к ощу­ще­нию теп­ла, хо­ло­да, си­я­ния или тьмы. Вме­сте эти сло­ва со­зда­ют це­лост­ную язы­ко­вую мо­дель мира, где каж­дое цве­то­вое обо­зна­че­ние несёт не толь­ко зри­тель­ный, но и эмо­ци­о­наль­но-смыс­ло­вой пласт.

Рус­ский язык не про­сто на­зы­ва­ет цве­та — он рас­ска­зы­ва­ет о том, как че­ло­век ви­дел, чув­ство­вал и пе­ре­жи­вал жизнь. И по­то­му эво­лю­ция цве­то­вых слов — это сво­е­го рода линг­ви­сти­че­ская хро­ни­ка вос­при­я­тия мира, где эс­те­ти­че­ское по­сте­пен­но от­де­ля­ет­ся от фи­зи­че­ско­го, а сло­во пре­вра­ща­ет­ся из об­ра­за в обо­зна­че­ние, не те­ряя при этом сво­ей глу­бин­ной па­мя­ти.