Как писали в блокадном Ленинграде: чернила из сажи, бумага из обоев

В бло­кад­ном Ле­нин­гра­де (8 сен­тяб­ря 1941 — 27 ян­ва­ря 1944) пись­ма и кни­ги ста­но­ви­лись ред­ко­стью. Они были хруп­ки­ми, сде­лан­ны­ми из того, что по­па­да­лось под руку — га­зет, книг, обо­ев. За­чем пи­са­ли? Ле­нин­град ока­зал­ся в коль­це вра­га. Всё под­вер­га­лось ис­пы­та­нию: не толь­ко фи­зи­че­ское здо­ро­вье, но и дух, и че­ло­ве­че­ская по­треб­ность оста­вить по­сле себя след.

Пи­сать озна­ча­ло: «Я здесь. Я живу. Я пом­ню». По­лу­че­ние пись­ма или даже сам факт того, что мож­но было на­пи­сать, да­вал ощу­ще­ние: не всё по­те­ря­но. Поч­та­льо­ны вспо­ми­на­ли стран­ные ад­ре­са на кон­вер­тах: «Лю­бо­му ра­бот­ни­ку по­чты» или «На сча­стье тому, кто най­дёт». Пись­мо как до­ку­мент бло­ка­ды Эти пись­ма фик­си­ро­ва­ли не толь­ко пе­ре­жи­ва­ния, но и усло­вия жиз­ни.

В од­ном из по­сла­ний чи­та­ем: «Трам­ваи у нас всю зиму не хо­дят… нет че­ло­ве­ка, ко­то­рый бы по-на­сто­я­ще­му по­жа­лел… ком­на­та вся раз­би­та… вещи в из­ве­сти…» Се­мья Гарпф Пись­ма Ван­ды Иоси­фов­ны Гарпф, её мужа и сына со­хра­ни­лись в се­мей­ном ар­хи­ве. Они пи­са­ли бра­ту, эва­ку­и­ро­ван­но­му за ли­нию фрон­та. Фра­зы за­чёрк­ну­ты, но сквозь неё всё же про­би­ва­ет­ся жи­вое ды­ха­ние: «Не бес­по­кой­ся, у нас всё хо­ро­шо.

Толь­ко очень хо­лод­но, хле­ба мало, но мы дер­жим­ся. Глав­ное — не за­бы­вай, что у нас есть ты, и это зна­чит, что не всё по­те­ря­но.» На обо­ро­те вид­ны сле­ды вос­ка и ко­по­ти. Воз­мож­но, пись­мо ле­жа­ло ря­дом с печ­кой, ко­гда его су­ши­ли. Биб­лио­те­карь из Ле­нин­гра­да (пись­мо от 16 мая 1942 года) Ав­тор — со­труд­ни­ца кни­го­хра­ни­ли­ща, участ­во­вав­шая в обо­роне.

«Се­год­ня сно­ва бом­би­ли. В кни­го­хра­ни­ли­ще раз­би­то окно, снег на пол­ках. Но кни­ги спас­ли. Мы всё ещё дер­жим­ся.» Ко­гда ру­ши­лись дома, она спа­са­ла кни­ги. Дет­ские пись­ма из эва­ку­а­ции под Ом­ском Эва­ку­и­ро­ван­ные ле­нин­град­ские дети пи­са­ли на га­зе­тах. Чер­ни­ла ис­поль­зо­ва­ли из сажи, ри­сун­ки уг­лем. «Здрав­ствуй­те, мама.

У нас хо­лод­но, но у меня есть друг, его зо­вут Коля. Мы ри­су­ем ёлку, хоть у нас нет бу­ма­ги. Я очень ску­чаю по тебе.» Мно­гие стро­ки сей­час бе­реж­но хра­нят­ся в ар­хи­ве Му­зея бло­ка­ды Ле­нин­гра­да. Еле­на Му­хи­на Са­мое из­вест­ное сви­де­тель­ство о жиз­ни в бло­кад­ном Ле­нин­гра­де — днев­ник школь­ни­цы Еле­ны Му­хи­ной, 1941–1942 годы.

Ей было шест­на­дцать. Она вела за­пи­си в обыч­ной тет­ра­ди, пока мог­ла дер­жать перо. «Сей­час я пе­ре­чла опять весь свой днев­ник. Боже, как я из­мель­ча­ла. Ду­маю и пишу толь­ко о еде, а ведь су­ще­ству­ет, кро­ме еды, ещё мас­са раз­ных ве­щей.» (21 но­яб­ря 1942 года) «И я за­сну­ла. Я зна­ла, что мама умрёт, но я ду­ма­ла, что ещё дней пять-шесть она про­жи­вёт…

Я за­сну­ла.» (де­кабрь 1942 года) Пи­сать в усло­ви­ях бло­ка­ды, ко­гда до­став­ка мог­ла не дой­ти, ка­за­лось по­чти бес­смыс­лен­ным. Но сам акт пись­ма стал сим­во­лом: Со­об­ще­ние миру: «Мы жи­вы». Связь с теми, кто да­ле­ко: фронт, эва­ку­а­ция. По­пыт­ка со­хра­нить че­ло­веч­ность: не про­сто вы­жить, а оста­вить след, быть че­ло­ве­ком.

Се­год­ня, ко­гда мы лег­ко на­жи­ма­ем «От­пра­вить», ред­ко за­ду­мы­ва­ем­ся, что сто­и­ло каж­до­му пись­му того вре­ме­ни. Пись­ма ле­нин­град­цев — не про­сто до­ку­мен­ты, а вы­зов. Про­стое «при­вет» ста­но­ви­лось по­дви­гом.