Как сформировался современный русский литературный язык

Рус­ский язык, на ко­то­ром мы се­год­ня го­во­рим, пи­шем и ду­ма­ем, ка­жет­ся нам есте­ствен­ным и незыб­ле­мым. Но это ил­лю­зия. На са­мом деле он — ре­зуль­тат бо­лее чем ты­ся­че­лет­ней эво­лю­ции, пол­ной дра­ма­тич­ных столк­но­ве­ний, сме­лых ре­форм и ге­ни­аль­ных от­кры­тий. Ли­те­ра­тур­ный язык — это не про­сто на­бор слов и пра­вил, это зер­ка­ло, от­ра­жа­ю­щее ис­то­рию, куль­ту­ру и са­мо­со­зна­ние на­ции.

Про­сле­дить его путь — зна­чит по­нять, как из двух раз­ных язы­ков ро­дил­ся один, как Пётр I «про­ру­бил ок­но» в ев­ро­пей­скую лек­си­ку, как Ло­мо­но­сов по­пы­тал­ся всё упо­ря­до­чить, а Пуш­кин со­здал гар­мо­нию, ко­то­рой мы поль­зу­ем­ся до сих пор. Ос­но­ва: два язы­ка од­ной стра­ны У ис­то­ков рус­ской пись­мен­но­сти сто­ит па­ра­докс — си­ту­а­ция ди­г­лос­сии. По­сле Кре­ще­ния Руси в X веке вме­сте с пра­во­слав­ной ве­рой из Бол­га­рии при­шёл книж­ный, са­краль­ный язык — цер­ков­но­сла­вян­ский.

Его ос­но­ву за­ло­жи­ли ещё в IX веке бра­тья Ки­рилл и Ме­фо­дий, со­здав­шие первую сла­вян­скую аз­бу­ку и пе­ре­вед­шие на ста­ро­сла­вян­ский язык ос­нов­ные бо­го­слу­жеб­ные кни­ги. Раз­ви­тие этих книж­ных тра­ди­ций на Руси и при­ве­ло к фор­ми­ро­ва­нию цер­ков­но­сла­вян­ско­го — язы­ка бо­го­слу­же­ния, вы­со­кой ли­те­ра­ту­ры и ду­хов­ных по­уче­ний. Од­на­ко в быту, в тор­гов­ле, в кня­же­ских су­дах и дру­жин­ных бе­се­дах зву­чал со­всем дру­гой язык — древ­не­рус­ский.

Это была жи­вая и пе­ре­мен­чи­вая речь во­сточ­ных сла­вян. Эти два язы­ка со­су­ще­ство­ва­ли ве­ка­ми. Цер­ков­но­сла­вян­ский был вы­со­ким, «пра­виль­ны­м», на нём пи­са­ли ле­то­пи­си и жи­тия свя­тых. Древ­не­рус­ский счи­тал­ся «низ­ки­м», но имен­но на нём со­став­ля­ли де­ло­вые до­ку­мен­ты, на­при­мер, зна­ме­ни­тые нов­го­род­ские бе­ре­стя­ные гра­мо­ты.

Они не сме­ши­ва­лись, но по­сте­пен­но про­ни­ка­ли друг в дру­га. Так, в цер­ков­но­сла­вян­ской книж­ной тра­ди­ции за­креп­лял­ся ши­ро­кий ряд аб­стракт­ных тер­ми­нов («вре­мя», «и­сти­на», «власть», «вос­тор­г», «т­щет­ный», «чрез­мер­ный»), ко­то­рые уси­ли­ли книж­но-тео­ре­ти­че­скую лек­си­ку рус­ско­го язы­ка. Этот син­тез и за­ло­жил уни­каль­ный фун­да­мент бу­ду­ще­го ли­те­ра­тур­но­го язы­ка, его спо­соб­ность быть од­но­вре­мен­но и воз­вы­шен­ным, и при­зем­лён­ным.

Пе­ре­лом: Пет­ров­ская буря и ев­ро­пей­ский век­тор На ру­бе­же XVII–XVIII ве­ков Рос­сия рез­ко раз­вер­ну­лась на За­пад, и язык не мог остать­ся в сто­роне. Ре­фор­мы Пет­ра I тре­бо­ва­ли но­вых слов для но­вых ре­а­лий. Вме­сте с гол­ланд­ски­ми ко­ра­бе­ла­ми, немец­ки­ми ин­же­не­ра­ми и фран­цуз­ски­ми мо­да­ми в рус­ский язык хлы­нул по­ток за­им­ство­ва­ний.

«Фло­т», «ар­ми­я», «ас­сам­бле­я», «ми­ни­стр», «ба­лет», «ал­геб­ра», «оп­ти­ка», «кол­ле­ги­я» — эти и сот­ни дру­гих слов нуж­но было осво­ить, что­бы по­стро­ить но­вую им­пе­рию. Но Пётр по­шёл даль­ше про­стой лек­си­че­ской «за­куп­ки». В 1708–1710 го­дах он про­вёл ре­фор­му ал­фа­ви­та, вве­дя граж­дан­ский шрифт. Но­вые, округ­лые и про­стые бук­вы, по­хо­жие на ла­тин­ские, за­ме­ни­ли слож­ный и ви­ти­е­ва­тый цер­ков­но­сла­вян­ский по­лу­устав.

Это был ре­во­лю­ци­он­ный шаг: он не про­сто упро­стил чте­ние, но и ви­зу­аль­но от­де­лил свет­скую ли­те­ра­ту­ру от цер­ков­ной. Язык пе­ре­стал быть пре­иму­ще­ствен­но са­краль­ным зна­ни­ем и на­чал пре­вра­щать­ся в ин­стру­мент свет­ской куль­ту­ры, на­у­ки и го­су­дар­ствен­но­го управ­ле­ния. Ко­ди­фи­ка­ция: Ло­мо­но­сов про­тив Ка­рам­зи­на Пет­ров­ские ре­фор­мы не толь­ко при­ве­ли язык в дви­же­ние, но и по­ро­ди­ли хаос.

Смесь цер­ков­но­сла­вя­низ­мов, рус­ских про­сто­ре­чий и ев­ро­пей­ских за­им­ство­ва­ний нуж­да­лась в упо­ря­до­чи­ва­нии. Первую гло­баль­ную по­пыт­ку ко­ди­фи­ка­ции пред­при­нял ге­ний-эн­цик­ло­пе­дист Ми­ха­ил Ва­си­лье­вич Ло­мо­но­сов. В сво­ей «Тео­рии трёх шти­лей» он раз­де­лил всю лек­си­ку на три груп­пы: Вы­со­кий штиль ― цер­ков­но­сла­вя­низ­мы и уста­рев­шая лек­си­ка, ис­поль­зу­е­мая в рус­ском язы­ке («Бо­г», «сла­ва», «по­чи­та­ю», «ряс­ны», «о­во­гда»).

Пред­на­зна­чал­ся для од, ге­ро­и­че­ских поэм и тра­ге­дий. Сред­ний штиль ― об­ще­упо­тре­би­тель­ные рус­ские и цер­ков­но­сла­вян­ские сло­ва, до­пу­сти­мые в обо­их «ш­ти­лях» («на­саж­дён­ный», «о­т­вер­за­ю», «взы­ва­ю»). Под­хо­дил для эле­гий, са­тир и на­уч­ной про­зы. Низ­кий штиль ― про­сто­реч­ная, бы­то­вая лек­си­ка («го­во­рю», «ру­чей», «по­ка», «лишь»).

Ис­поль­зо­вал­ся в ко­ме­ди­ях, бас­нях и пись­мах. Си­сте­ма Ло­мо­но­со­ва была строй­ной, но несколь­ко гро­мозд­кой. Уже к кон­цу XVIII века она на­ча­ла вос­при­ни­мать­ся как ар­ха­ич­ная. На сце­ну вы­шло но­вое по­ко­ле­ние — «но­ва­то­ры» во гла­ве с Ни­ко­ла­ем Ми­хай­ло­ви­чем Ка­рам­зи­ным. Их ло­зунг: «пи­сать как го­во­рят, го­во­рить как пи­шут».

Ори­ен­ти­ром для Ка­рам­зи­на ста­ла не цер­ков­ная кни­га, а изящ­ная речь свет­ских са­ло­нов и фран­цуз­ская про­за. Он це­ле­на­прав­лен­но из­бав­лял­ся от уста­рев­ших сла­вя­низ­мов, вво­дил в язык но­вые сло­ва-каль­ки с фран­цуз­ско­го («вли­я­ни­е», «в­пе­чат­ле­ни­е», «тро­га­тель­ный», «за­ни­ма­тель­ный», «влюб­лён­но­сть», «мо­раль­ный») и де­лал син­так­сис бо­лее лёг­ким и плав­ным. Борь­ба «ар­ха­и­сто­в» (за­щит­ни­ков вы­со­ко­го сло­га) и «но­ва­то­ро­в» опре­де­ли­ла раз­ви­тие язы­ка на де­ся­ти­ле­тия.

По­бе­да в ито­ге оста­лась за ка­рам­зин­ской ли­ни­ей на сбли­же­ние пись­мен­ной речи с уст­ной. Син­тез: ге­ний Пуш­ки­на и рож­де­ние нор­мы Спо­ры «ар­ха­и­сто­в» и «но­ва­то­ро­в» раз­ре­шил Алек­сандр Сер­ге­е­вич Пуш­кин. Имен­но он стал цен­траль­ной фи­гу­рой в ко­ди­фи­ка­ции и эс­те­ти­че­ском мо­де­ли­ро­ва­нии рус­ско­го ли­те­ра­тур­но­го язы­ка.

Твор­че­ство Пуш­ки­на за­да­ло мощ­ный стан­дарт, на ко­то­рый ори­ен­ти­ро­ва­лись по­сле­ду­ю­щие по­ко­ле­ния. Его ге­ний за­клю­чал­ся в спо­соб­но­сти гар­мо­нич­но со­еди­нить, ка­за­лось бы, несо­еди­ни­мое. В его про­из­ве­де­ни­ях вы­со­кая цер­ков­но­сла­вян­ская лек­си­ка со­сед­ству­ет с раз­го­вор­ной ре­чью дво­рян, а на­род­ное про­сто­ре­чие — с ев­ро­пей­ски­ми за­им­ство­ва­ни­я­ми.

Пуш­кин по­ка­зал, что нет слов «п­ло­хих» или «хо­ро­ших», есть сло­ва умест­ные и неумест­ные. Он взял всё луч­шее от пред­ше­ствен­ни­ков: у Ло­мо­но­со­ва — идею сти­ли­сти­че­ско­го раз­но­об­ра­зия, у Ка­рам­зи­на — ори­ен­та­цию на жи­вую речь. Он от­бро­сил край­но­сти: и ар­ха­ич­ную тя­же­ло­вес­ность, и са­лон­ную ма­нер­ность. В «Ев­ге­нии Оне­ги­не», «Ка­пи­тан­ской доч­ке», в ли­ри­ке и сказ­ках он со­здал уни­вер­саль­ную язы­ко­вую си­сте­му, где каж­дый эле­мент на­хо­дил­ся на сво­ём ме­сте.

Язык Пуш­ки­на ока­зал­ся на­столь­ко гиб­ким, точ­ным и кра­си­вым, что стал эта­ло­ном — нор­мой, на ко­то­рую ори­ен­ти­ро­ва­лись все по­сле­ду­ю­щие по­ко­ле­ния пи­са­те­лей: от Го­го­ля и Тур­ге­не­ва до на­ших дней. По­тря­се­ния: язык в гор­ни­ле XX века Два­дца­тый век с его вой­на­ми и ре­во­лю­ци­я­ми стал для язы­ка се­рьёз­ным ис­пы­та­ни­ем. Ок­тябрь­ская ре­во­лю­ция 1917 года при­ве­ла к вла­сти но­вые со­ци­аль­ные слои, их речь хлы­ну­ла на стра­ни­цы га­зет и в офи­ци­аль­ные до­ку­мен­ты.

Язык на­вод­ни­ли со­ве­тиз­мы ― слож­но­со­кра­щён­ные сло­ва и аб­бре­ви­а­ту­ры («нар­ко­м», «кол­хоз», «ВЧ­К», «пя­ти­лет­ка»), а так­же кан­це­ля­риз­мы и ло­зун­ги. Важ­ней­шим со­бы­ти­ем ста­ла ор­фо­гра­фи­че­ская ре­фор­ма 1918 года. Она была под­го­тов­ле­на линг­ви­ста­ми ещё до ре­во­лю­ции, но ре­а­ли­зо­ва­ли её боль­ше­ви­ки. Ре­фор­ма упро­сти­ла и де­мо­кра­ти­зи­ро­ва­ла пись­мо: из ал­фа­ви­та ис­клю­чи­ли бук­вы «ять» (ѣ), «фи­та» (ѳ), «и де­ся­те­рич­но­е» (і), от­ме­ни­ли «ер» (ъ) в кон­це слов.

Пись­мо ста­ло бо­лее эко­ном­ным и фо­не­ти­че­ским, что об­лег­чи­ло борь­бу с негра­мот­но­стью. Язык XX века от­ра­зил все дра­мы эпо­хи: идео­ло­ги­че­ское дав­ле­ние, тягу к уни­фи­ка­ции и стан­дар­ти­за­ции. Вы­зо­вы: гло­ба­ли­за­ция и циф­ро­вая эпо­ха На ру­бе­же XX–XXI ве­ков рус­ский язык столк­нул­ся с но­вы­ми вы­зо­ва­ми. Рас­пад СССР и па­де­ние «же­лез­но­го за­на­ве­са» вы­зва­ли но­вую вол­ну за­им­ство­ва­ний, на этот раз пре­иму­ще­ствен­но из ан­глий­ско­го язы­ка.

«Ме­не­джер», «мар­ке­тин­г», «кон­тен­т», «тра­фи­к», «хай­п» — ан­гли­циз­мы за­пол­ни­ли сфе­ры биз­не­са, тех­но­ло­гий и мас­со­вой куль­ту­ры. Но глав­ное вли­я­ние на язык ока­за­ло по­яв­ле­ние ин­тер­не­та и циф­ро­вых ком­му­ни­ка­ций. Се­те­вое об­ще­ние с его ско­ро­стью и нефор­маль­но­стью при­ве­ло к раз­мы­ва­нию гра­ниц меж­ду уст­ной и пись­мен­ной ре­чью.

По­явил­ся осо­бый се­те­вой жар­гон со смай­ли­ка­ми, ме­ма­ми, со­кра­ще­ни­я­ми (OMG, LOL) и со­зна­тель­ным ис­ка­же­ни­ем ор­фо­гра­фии («пре­вед мед­вед»). Се­год­ня линг­ви­сты и об­ще­ство ак­тив­но спо­рят о том, что счи­тать нор­мой. Яв­ля­ет­ся ли по­все­мест­ное ис­поль­зо­ва­ние фе­ми­ни­ти­вов раз­ви­ти­ем язы­ка или его пор­чей? Куда ста­вить уда­ре­ние в сло­ве «зво­ни­т»?

Эти дис­кус­сии по­ка­зы­ва­ют, что язык жив и про­дол­жа­ет ме­нять­ся на на­ших гла­зах. Ис­то­рия рус­ско­го ли­те­ра­тур­но­го язы­ка — это непре­рыв­ный про­цесс диа­ло­га и син­те­за. Он все­гда раз­ви­вал­ся на гра­ни­це двух мощ­ных по­то­ков: книж­ной, вы­со­кой тра­ди­ции (иду­щей от цер­ков­но­сла­вян­ско­го язы­ка и ев­ро­пей­ских вли­я­ний) и жи­вой, сти­хий­ной на­род­ной речи.

От Ки­рил­ла и Ме­фо­дия до со­вре­мен­ных бло­ге­ров, че­рез ре­фор­мы Пет­ра, Ло­мо­но­со­ва и ге­ний Пуш­ки­на, язык вби­рал в себя всё необ­хо­ди­мое, от­бра­сы­вал лиш­нее и по­сто­ян­но ис­кал гар­мо­нию. Оче­вид­но, что он и даль­ше бу­дет ме­нять­ся под вли­я­ни­ем гло­баль­ных про­цес­сов и тех­но­ло­гий. Но его ядро — гиб­кая и уни­вер­саль­ная си­сте­ма, за­ло­жен­ная в «зо­ло­той век» рус­ской ли­те­ра­ту­ры, — об­ла­да­ет огром­ным за­па­сом проч­но­сти, поз­во­ляя нам вы­ра­жать са­мые слож­ные мыс­ли и са­мые тон­кие чув­ства.