Как Жорж Санд и сёстры Бронте обманули мир — и стали легендами

XIX век — это вре­мя, ко­гда жен­щи­ны впер­вые гром­ко за­яви­ли о себе в ли­те­ра­ту­ре. Они пи­са­ли об об­ще­стве, стра­да­ни­ях, люб­ви — но преж­де все­го о че­ло­ве­че­ском до­сто­ин­стве. Их го­лос зву­чал сквозь шум ве­ко­вых пред­рас­суд­ков, и что­бы быть услы­шан­ны­ми, мно­гим при­хо­ди­лось на­де­вать мас­ку — брать муж­ское имя. Жорж Санд Аман­тин Ав­ро­ра Дю­де­ван, из­вест­ная все­му миру под име­нем Жорж Санд , пи­са­ла о сво­бо­де, люб­ви и внут­рен­ней неза­ви­си­мо­сти, ко­гда само су­ще­ство­ва­ние пи­са­тель­ни­цы вне роли жены ка­за­лось вы­зо­вом.

Её ро­ма­ны «Ин­ди­а­на» (1832), «Ле­ли­я» (1833), «Кон­су­э­ло» (1842–1843) ис­сле­до­ва­ли жен­скую душу с та­кой глу­би­ной, что со­вре­мен­ни­ки не ве­ри­ли: их ав­тор — жен­щи­на. Санд вы­бра­ла муж­ской псев­до­ним не ради ко­кет­ства. Она пи­са­ла: «Ко­гда я пишу, я чув­ствую себя че­ло­ве­ком, а не жен­щи­ной.» (из пись­ма к Жюлю Сан­до, 1831 год) Муж­ское имя дало ей не толь­ко сво­бо­ду пуб­ли­ка­ции, но и пра­во быть се­рьёз­но вос­при­ня­той.

Па­ра­док­саль­но, но имен­но мас­ка поз­во­ли­ла ей го­во­рить от соб­ствен­но­го лица. Сёст­ры Брон­те: все три псев­до­ни­ма В Ан­глии се­ре­ди­ны века три про­вин­ци­аль­ные де­вуш­ки — Шар­лот­та, Эми­ли и Энн Брон­те — от­пра­ви­ли в из­да­тель­ство свои ро­ма­ны под име­на­ми Currer, Ellis и Acton Bell. Эти име­на были вы­бра­ны не слу­чай­но: каж­дая со­хра­ня­ла первую бук­ву сво­е­го на­сто­я­ще­го име­ни, а фа­ми­лия «Bell» мас­ки­ро­ва­ла пол.

Шар­лот­та пи­са­ла поз­же: «Мы ре­ши­ли пуб­ли­ко­вать­ся под муж­ски­ми име­на­ми, по­то­му что нас не слу­ша­ли бы как жен­щин.» «Д­жейн Эйр» (1847), «Гро­зо­вой пе­ре­вал» (1847), «А­г­нес Грей» (1847) ста­ли не про­сто ли­те­ра­тур­ны­ми со­бы­ти­я­ми — они раз­ру­ши­ли пред­став­ле­ние о «жен­ском ро­ма­не» как о пу­стя­ке. Ге­ро­и­ни Брон­те — страст­ные, про­ти­во­ре­чи­вые, мыс­ля­щие.

В них впер­вые за­зву­чал внут­рен­ний мо­но­лог жен­щи­ны, спо­соб­ной вы­би­рать себя. Мэри Энн Эванс (Джордж Элиот): ум как вы­зов Бри­тан­ская пи­са­тель­ни­ца Мэри Энн Эванс, скрыв­ша­я­ся под име­нем Джордж Элиот, по­ни­ма­ла цену сте­рео­ти­пам. Она зна­ла: жен­щине с фи­ло­соф­ским скла­дом ума и без­упреч­ным ло­ги­че­ским сти­лем не да­дут при­зна­ния.

Её ро­ма­ны — «Мель­ни­ца на Флос­се» (1860), «Мидл­мар­ч» (1871–1872) — ста­ли вер­ши­ной ре­а­лиз­ма. Элиот по­ка­зы­ва­ла не сен­ти­мен­таль­ную ге­ро­и­ню, а лич­ность, втя­ну­тую в со­ци­аль­ные и мо­раль­ные про­ти­во­ре­чия эпо­хи. Со­вре­мен­ни­ки удив­ля­лись: «Пи­шет как муж­чи­на» — не осо­зна­вая, что это, на­про­тив, пи­шет жен­щи­на, впер­вые осме­лив­ша­я­ся быть ум­ной.

В Рос­сии: за ку­ли­са­ми “Со­вре­мен­ни­ка” Рус­ская ли­те­ра­ту­ра XIX века дол­го оста­ва­лась «муж­ским клу­бо­м». Жен­ские име­на, даже гром­кие, зву­ча­ли негром­ко, как буд­то из-за ку­лис. Но и здесь были те, кто ло­мал сте­ну мол­ча­ния. Ав­до­тья Па­на­е­ва , со­рат­ни­ца Некра­со­ва, ре­дак­тор «Со­вре­мен­ни­ка», пи­са­ла про­за­и­че­ские про­из­ве­де­ния ( «Се­мей­ство Таль­ни­ко­вы­х» , 1848) и ак­тив­но участ­во­ва­ла в со­зда­нии жур­на­ла, опре­де­лив­ше­го це­лое на­прав­ле­ние рус­ской ли­те­ра­ту­ры.

Её вклад дол­го за­мал­чи­ва­ли, а меж­ду тем имен­но Па­на­е­ва обес­пе­чи­ва­ла ли­те­ра­тур­ную часть, кор­рек­ти­ро­ва­ла тек­сты, дер­жа­ла свя­зи с ав­то­ра­ми. Мар­ко Вов­чок — псев­до­ним Ма­рии Ви­лин­ской , ко­то­рая про­сла­ви­лась сбор­ни­ком «На­род­ные рас­ска­зы» (1857), где впер­вые с на­род­ным го­ло­сом за­го­во­ри­ли кре­стьяне и жен­щи­ны. Её под­дер­жи­ва­ли Тур­ге­нев и Гер­цен, видя в ней «но­вый го­лос рус­ской ли­те­ра­ту­ры».

Были и дру­гие: Ев­до­кия Ро­стоп­чи­на , по­этес­са, ав­тор «Сти­хо­тво­ре­ний» (1841), о ко­то­рой Бе­лин­ский пи­сал с вос­тор­гом. Её сти­хи, ли­шён­ные свет­ско­го же­ман­ства, го­во­ри­ли о жен­ской судь­бе с го­ре­чью и до­сто­ин­ством. Но по­чти все эти име­на со­про­вож­да­лись од­ним и тем же — снис­хо­ди­тель­ным от­но­ше­ни­ем кри­ти­ков: «та­лант­ли­ва…

для жен­щи­ны». Па­ра­докс эпо­хи за­клю­чал­ся в том, что, что­бы быть услы­шан­ны­ми как жен­щи­ны, им при­хо­ди­лось го­во­рить го­ло­сом муж­чи­ны. При­тво­ря­ясь кем-то дру­гим, они на са­мом деле при­бли­жа­лись к под­лин­но­му себе. Имен­но за этим при­твор­ством рож­да­лось но­вое — жен­ское ав­тор­ство, осо­зна­ю­щее себя и свою силу.

Жорж Санд пи­са­ла о внут­рен­ней сво­бо­де и пра­ве жить по соб­ствен­ным пра­ви­лам, раз­ру­шая устои бур­жу­аз­ной мо­ра­ли. Шар­лот­та Брон­те во­пло­ща­ла в сво­их ге­ро­и­нях до­сто­ин­ство, страсть и спо­соб­ность к са­мо­сто­я­тель­но­му вы­бо­ру. Джордж Элиот ис­сле­до­ва­ла ра­зум, мо­раль и внут­рен­ний кон­фликт че­ло­ве­ка, до­ка­зы­вая, что жен­щи­на мо­жет быть не толь­ко чув­стви­тель­ной, но и мыс­ли­те­лем.

Их ге­ро­и­ни не жда­ли спа­се­ния от муж­чин — они дей­ство­ва­ли, при­ни­ма­ли ре­ше­ния, оши­ба­лись, стра­да­ли и жили. Че­рез них в ли­те­ра­ту­ру во­шёл но­вый тип жен­ско­го го­ло­са — уве­рен­но­го, ум­но­го, чув­ству­ю­ще­го. Тот, что уже не пря­чет­ся за псев­до­ни­ма­ми, а го­во­рит от соб­ствен­но­го име­ни. Фи­ло­со­фия Вир­джи­нии Вулф: ком­на­та и го­лос К на­ча­лу XX века Вир­джи­ния Вулф ста­ла тем го­ло­сом, ко­то­рый су­мел осмыс­лить це­лое сто­ле­тие жен­ской борь­бы в ли­те­ра­ту­ре.

Её эссе «A Room of One’s Own» («Своя ком­на­та») ста­ло ма­ни­фе­стом не толь­ко пи­са­тель­ниц, но и всех жен­щин, стре­мив­ших­ся к са­мо­вы­ра­же­нию. Про­стая фра­за о том, что жен­щине нуж­ны «соб­ствен­ная ком­на­та и немно­го де­нег, что­бы пи­сать», со­дер­жа­ла в себе це­лую фи­ло­со­фию — при­зыв к внут­рен­ней и внеш­ней сво­бо­де. Эта «ком­на­та» у Вулф — не про уют и сте­ны.

Это ме­та­фо­ра неза­ви­си­мо­сти: эко­но­ми­че­ской, что­бы не за­ви­сеть от по­кро­ви­те­лей и се­мьи; ин­тел­лек­ту­аль­ной, что­бы мыс­лить вне на­вя­зан­ных ра­мок; и эмо­ци­о­наль­ной, что­бы поз­во­лить себе пра­во на оди­но­че­ство, раз­мыш­ле­ния и твор­че­ство. Вулф под­чер­ки­ва­ла, что без этих усло­вий жен­щи­на об­ре­че­на на мол­ча­ние или на то, что­бы го­во­рить чу­жим го­ло­сом. Она ви­де­ла в пи­са­тель­ни­цах XIX века — от Джейн Остин до се­стёр Брон­те — не про­сто вдох­нов­ля­ю­щих пред­ше­ствен­ниц, а му­че­ниц, ко­то­рые шли на­пе­ре­кор си­сте­ме.

Их труд, по её сло­вам, был не толь­ко ли­те­ра­тур­ным, но и нрав­ствен­ным по­дви­гом: они пи­са­ли во­пре­ки — бед­но­сти, об­ще­ствен­но­му осуж­де­нию, соб­ствен­ным со­мне­ни­ям. Их тек­сты ста­ли тем са­мым фун­да­мен­том, на ко­то­ром Вулф и дру­гие ав­тор­ки XX века смог­ли по­стро­ить но­вое про­стран­ство — про­стран­ство, где жен­щи­на на­ко­нец го­во­рит от сво­е­го име­ни, а не че­рез мас­ку муж­ско­го псев­до­ни­ма. Имен­но по­это­му эссе Вулф — не про­сто ли­те­ра­тур­ное раз­мыш­ле­ние, а акт при­зна­тель­но­сти и пре­ем­ствен­но­сти.

В нём она слов­но от­кры­ва­ет дверь из про­шло­го в бу­ду­щее — туда, где жен­ский го­лос уже зву­чит сво­бод­но.