Какую тайну скрывали последние письма Николая Гоголя?

Го­голь, ко­то­ро­го мы при­вык­ли знать по «Ре­ви­зору» и «Мёрт­вым ду­ша­м», в по­след­них пись­мах слов­но сбро­сил мас­ку. Там нет шу­ток и на­сме­шек — толь­ко страх, мо­лит­вы и от­ча­я­ние. Это не клас­сик с брон­зо­во­го па­мят­ни­ка, а жи­вой че­ло­век, ко­то­рый мно­го ре­флек­си­ро­вал на­ка­нуне кон­чи­ны. Пись­ма под­све­чи­ва­ют тьму по­след­них лет жиз­ни пи­са­те­ля, но до­бав­ля­ют к ней но­вые за­гад­ки.

Что скры­ва­лось за эти­ми пись­ма­ми? По­че­му одни ви­де­ли в них ре­ли­ги­оз­ный экс­таз, а дру­гие – симп­то­мы бо­лез­ни? И ка­кую роль сыг­ра­ли цен­зо­ры, вы­ре­зав­шие стро­ки, ко­то­рые мы боль­ше ни­ко­гда не про­чи­та­ем? Пись­ма вме­сто книг В по­след­ние годы жиз­ни Го­голь по­чти пе­ре­стал пи­сать ху­до­же­ствен­ные про­из­ве­де­ния. Его ли­те­ра­тур­ное мол­ча­ние удив­ля­ло со­вре­мен­ни­ков: от ав­то­ра «Ре­ви­зо­ра» и «Мёрт­вых душ» жда­ли про­дол­же­ния.

Но сам Го­голь всё чаще тя­нул­ся не к перу пи­са­те­ля, а к перу ис­по­вед­ни­ка. Он мно­го пу­те­ше­ство­вал по свя­тым ме­стам, жил в мо­на­сты­рях, об­щал­ся со свя­щен­ни­ка­ми. Всё это от­ра­жа­лось в его пись­мах. В них — не лег­кий юмор и иро­ния, ко­то­ры­ми он ко­гда-то за­во­ё­вы­вал чи­та­те­лей, а стро­гость, страх, же­ла­ние очи­стить­ся.

В од­ном из пи­сем он при­зна­вал­ся: «Не во­об­ра­жай­те, что жизнь моя есть жизнь ху­дож­ни­ка. Она — жизнь ис­пол­нен­но­го стра­ха че­ло­ве­ка…» Страх — клю­че­вое сло­во по­след­них лет Го­го­ля. Он бо­ял­ся гре­ха, ада, соб­ствен­ной «по­губ­лен­ной ду­ши». Он всё чаще вос­при­ни­мал своё твор­че­ство не как дар, а как ис­ку­ше­ние. Со­жжён­ный вто­рой том Зи­мой 1852 года Го­голь со­вер­шил по­сту­пок, ко­то­рый стал сим­во­лом его ду­хов­но­го кри­зи­са: он сжёг вто­рой том «Мёрт­вых душ».

Оправ­да­ние он на­шёл в ре­ли­гии. В пись­мах он объ­яс­нял, что ху­до­же­ствен­ное про­из­ве­де­ние мо­жет «с­бить лю­дей с пу­ти», увлечь их лож­ным сме­хом, вме­сто того что­бы при­ве­сти к по­ка­я­нию. «Смех мой не спа­са­ет, а гу­би­т» — так мож­но пе­ре­ска­зать на­стро­е­ние его по­след­них строк. Со­вре­мен­ни­ки были по­тря­се­ны. Одни ви­де­ли в этом же­сте акт ре­ли­ги­оз­но­го са­мо­по­жерт­во­ва­ния, дру­гие — при­знак тя­жё­лой пси­хи­че­ской бо­лез­ни.

Но в лю­бом слу­чае пись­ма, со­про­вож­дав­шие этот по­сту­пок, ста­ли его оправ­да­ни­ем и за­ве­ща­ни­ем. Ис­по­ведь в пись­мах По­след­ние пись­ма Го­го­ля — это не бы­то­вая пе­ре­пис­ка. Это ду­хов­ные днев­ни­ки, за­мас­ки­ро­ван­ные под об­ра­ще­ния к дру­зьям и на­став­ни­кам. В них он пи­сал о по­ка­я­нии, о веч­ной жиз­ни, о Боге, о том, что мир слиш­ком со­блаз­ни­те­лен и слиш­ком же­сток.

Ино­гда его стро­ки на­по­ми­на­ют мо­лит­вы: «Гос­подь взы­щет, и толь­ко Он зна­ет, что мне суж­де­но». В дру­гих — чув­ству­ет­ся уста­лость: «Жизнь моя — это не ра­дость ху­дож­ни­ка, а му­че­ние греш­ни­ка, ко­то­рый бо­ит­ся не успеть по­ка­ять­ся». Эти пись­ма мож­но чи­тать как ху­до­же­ствен­ные тек­сты — на­столь­ко они на­сы­ще­ны ме­та­фо­ра­ми, об­ра­за­ми, внут­рен­ним дра­ма­тиз­мом.

Но это уже не ли­те­ра­ту­ра для чи­та­те­лей — это ли­те­ра­ту­ра для Бога. Ре­ли­ги­оз­ный экс­таз или бо­лезнь? Ко­гда чи­та­ешь по­след­ние пись­ма Го­го­ля, со­зда­ёт­ся ощу­ще­ние, что че­ло­век од­но­вре­мен­но па­рит и па­да­ет. В од­ном аб­за­це он бла­го­да­рит Бога и ви­дит в стра­да­ни­ях очи­ще­ние, а в дру­гом — при­зна­ёт­ся в пол­ном от­ча­я­нии и стра­хе пе­ред адом.

Ис­сле­до­ва­те­ли спо­рят уже пол­то­ра века: что это было? Вер­сия пер­вая — ду­хов­ное про­зре­ние. Для мно­гих со­вре­мен­ни­ков Го­го­ля его пись­ма были по­хо­жи на тек­сты юро­ди­вых или от­шель­ни­ков. Он пи­сал о «бо­же­ствен­ном ог­не», ко­то­рый очи­ща­ет душу, о необ­хо­ди­мо­сти пол­но­го от­ка­за от зем­ных ра­до­стей. Его фра­зы зву­чат как мо­лит­вы: «Да бу­дет воля Твоя, Гос­по­ди, во всём моём су­ще­стве».

Та­кие стро­ки труд­но чи­тать как бред: ско­рее это экс­таз ве­ру­ю­ще­го, ко­то­рый сто­ит на по­ро­ге веч­но­сти. Вер­сия вто­рая — бо­лезнь. В то же вре­мя био­гра­фы на­по­ми­на­ют: Го­голь стра­дал от тя­жё­лых нерв­ных сры­вов, де­прес­сий, при­сту­пов ипо­хон­дрии. Он был чрез­вы­чай­но впе­чат­ли­тель­ным, ра­ни­мым че­ло­ве­ком, под­вер­жен­ным край­но­стям.

Су­ро­вые по­сты, бес­сон­ные ночи, по­сто­ян­ное са­мо­би­че­ва­ние мог­ли до­ве­сти его ор­га­низм до ис­то­ще­ния. В пись­мах по­след­них лет дей­стви­тель­но вид­ны при­зна­ки бо­лез­нен­но­го над­ры­ва — от па­ни­че­ских ин­то­на­ций до на­вяз­чи­во­го чув­ства гре­ха. Се­ре­ди­на меж­ду дву­мя вер­си­я­ми. Прав­да, ско­рее все­го, ле­жит по­се­ре­дине. Го­голь мог од­но­вре­мен­но пе­ре­жи­вать и ду­хов­ное по­тря­се­ние, и фи­зи­че­ское ис­то­ще­ние.

В его пись­мах слов­но со­еди­ня­ют­ся два го­ло­са: один — про­ро­че­ский, устрем­лён­ный к Богу, дру­гой — над­лом­лен­ный, по­чти боль­ной. Имен­но по­это­му их так труд­но ин­тер­пре­ти­ро­вать. Цен­зу­ра: мол­ча­ние в пись­мах К за­га­доч­но­сти до­бав­ля­ет­ся ещё один слой — цен­зу­ра. Мно­гие пись­ма Го­го­ля были вы­ре­за­ны, из­ме­не­ны или во­все уни­что­же­ны.

В XIX веке пе­ре­пис­ка пи­са­те­лей неред­ко под­вер­га­лась ре­дак­ти­ро­ва­нию: опас­ные мыс­ли о церк­ви, го­су­дар­стве или лич­ной вере мог­ли про­сто не дой­ти до чи­та­те­ля. Что имен­но убра­ли из пи­сем Го­го­ля? Мы мо­жем толь­ко до­га­ды­вать­ся. Воз­мож­но, там были стро­ки о со­мне­ни­ях в пра­во­слав­ной церк­ви, о соб­ствен­ных ви­де­ни­ях, о кри­ти­ке со­вре­мен­но­го об­ще­ства.

Та­ким об­ра­зом, то, что до­шло до нас, — это лишь фраг­мен­ты. По­след­ние дни и по­след­ние стро­ки В ян­ва­ре он ещё про­дол­жал об­щать­ся с дру­зья­ми и ду­хов­ни­ка­ми, но в пись­мах и раз­го­во­рах уже скво­зи­ло чув­ство кон­ца. Он го­во­рил, что «на­до го­то­вить­ся к пе­ре­хо­ду», что мир­ская жизнь «с­лиш­ком тя­же­ла и лож­на». Те, кто его ви­дел, от­ме­ча­ли стран­ное со­че­та­ние: то он был за­дум­чи­вым и мол­ча­ли­вым, то ожив­лял­ся и про­из­но­сил пла­мен­ные речи о спа­се­нии души.

Глав­ным со­бы­ти­ем этих дней ста­ло его ре­ше­ние от­ка­зать­ся от пищи. Сна­ча­ла это вы­гля­де­ло как уси­лен­ный пост — при­выч­ная для Го­го­ля прак­ти­ка. Но вско­ре ста­ло ясно: он не про­сто огра­ни­чи­ва­ет себя, а со­зна­тель­но ис­то­ща­ет тело. Дру­зья умо­ля­ли его по­есть, вра­чи пре­ду­пре­жда­ли об опас­но­сти, но пи­са­тель от­ве­чал: «Не нуж­но.

Душе по­лез­но стра­да­ни­е». В это вре­мя его пись­ма при­об­ре­та­ют осо­бый ха­рак­тер. В них буд­то ис­че­за­ет «я» — Го­голь пи­шет так, слов­но го­во­рит уже не от себя, а от лица души, го­то­вя­щей­ся к ино­му миру. «Мне оста­ёт­ся толь­ко ожи­дать, ко­гда Гос­подь при­зо­вёт», — при­зна­вал­ся он. Эти стро­ки страш­ны и за­во­ра­жи­ва­ют од­но­вре­мен­но: в них нет на­деж­ды на зем­ное, толь­ко пред­чув­ствие пе­ре­хо­да.

9 фев­ра­ля (по ста­ро­му сти­лю) он окон­ча­тель­но пе­ре­стал при­ни­мать пищу. На­ча­лось стре­ми­тель­ное ис­то­ще­ние. Лежа в оце­пе­не­нии, он то шеп­тал мо­лит­вы, то за­мол­кал на­дол­го, буд­то его уже не было ря­дом. Со­вре­мен­ни­ки вспо­ми­на­ли, что в по­след­ние дни он на­по­ми­нал мо­на­ха-от­шель­ни­ка, ко­то­рый со­зна­тель­но от­хо­дит от мира.

Мож­но ли счи­тать эти пись­ма про­ро­че­ством соб­ствен­ной ги­бе­ли? Воз­мож­но. Но ско­рее -- это было при­зна­ние в том, что он уже жил не здесь. Его душа по­ки­да­ла мир за­дол­го до того, как оста­но­ви­лось серд­це. Что же скры­ва­ют по­след­ние пись­ма Ни­ко­лая Го­го­ля? Для од­них — это сви­де­тель­ство глу­бо­кой ду­хов­ной борь­бы и стрем­ле­ния очи­стить душу пе­ред Бо­гом.

В этих стро­ках чув­ству­ет­ся не толь­ко тре­во­га и со­мне­ние, но и ис­крен­няя жаж­да све­та, же­ла­ние най­ти от­ве­ты на са­мые со­кро­вен­ные во­про­сы. Био­гра­фы от­ме­ча­ют, что Го­голь был убеж­дён: толь­ко че­рез стра­да­ние и по­ка­я­ние мож­но при­бли­зить­ся к Богу. Его пись­ма чи­та­ют­ся как ис­по­ведь, где каж­дый аб­зац на­пол­нен тре­во­гой: он при­зна­ёт­ся в гре­хах, со­мне­ва­ет­ся в соб­ствен­ной цен­но­сти и од­но­вре­мен­но ищет бо­же­ствен­ное про­свет­ле­ние.

Для дру­гих — хро­ни­ка бо­лез­ни и стра­ха. Со­вре­мен­ни­ки опи­сы­ва­ли пи­са­те­ля как че­ло­ве­ка, чья тон­кая нерв­ная си­сте­ма была до­ве­де­на до пре­де­ла. Ак­са­ко­вы и По­го­ди­ны вспо­ми­на­ли: «Он хо­дил блед­ный, ис­то­щён­ный, по­чти мол­ча­ли­вый… и вдруг на­чи­нал го­во­рить о веч­но­сти так, слов­но ви­дел её пе­ред гла­за­ми». В пись­мах кон­ца 1851 — на­ча­ла 1852 го­дов скво­зит от­ча­ян­ная уста­лость, на­вяз­чи­вый страх пе­ред смер­тью, по­сто­ян­ная тре­во­га о судь­бе души.

В со­че­та­нии с жест­ки­ми по­ста­ми и от­ка­зом от пищи это вы­гля­де­ло как ре­аль­ная угро­за жиз­ни пи­са­те­ля. Для тре­тьих — это за­гад­ка, на ко­то­рую не най­ти от­ве­та. Даже са­мые пол­ные сбор­ни­ки пи­сем и вос­по­ми­на­ний ис­сле­до­ва­те­лей остав­ля­ют в тени це­лые фраг­мен­ты: часть пе­ре­пис­ки была уни­что­же­на, часть от­ре­дак­ти­ро­ва­на цен­зо­ра­ми.

Мы ни­ко­гда не узна­ем, о чём он го­во­рил в са­мых от­кро­вен­ных стро­ках, где об­суж­дал свои ми­сти­че­ские ви­де­ния или со­мне­ния в ин­сти­ту­те церк­ви. Но ясно одно: в этих пись­мах Го­голь пред­ста­ет не как «клас­сик школь­ной про­грам­мы», а как че­ло­век, ищу­щий смысл и Бога в по­след­ние дни сво­ей жиз­ни. В каж­дом по­сла­нии зву­чит не ли­те­ра­тур­ный го­лос, а го­лос души, сто­я­щей на гра­ни двух ми­ров.

Судь­ба пи­са­те­ля, его ре­ли­ги­оз­ные ис­ка­ния и ми­сти­че­ские пе­ре­жи­ва­ния пе­ре­пле­те­ны с его ис­кус­ством. Пись­ма по­ка­зы­ва­ют, что Го­голь умер не толь­ко те­лес­но, но и ду­хов­но — уже за­дол­го до сво­ей фи­зи­че­ской смер­ти он пе­ре­жи­вал пе­ре­ход, ко­то­рый его язык не мог пе­ре­дать в при­выч­ной про­зе. Имен­но по­это­му эти пись­ма оста­ют­ся тай­ной.

Мы мо­жем чи­тать их как до­ку­мент эпо­хи, как хро­ни­ку че­ло­ве­че­ской души, как ре­ли­ги­оз­ный днев­ник — но пол­но­го по­ни­ма­ния мы ни­ко­гда не по­лу­чим. Го­голь оста­вил нам не раз­гад­ку, а при­гла­ше­ние к раз­мыш­ле­нию: в его по­след­них стро­ках скры­та глу­би­на, ко­то­рую каж­дый чи­та­тель ви­дит по-сво­е­му. Это его ис­по­ведь, ад­ре­со­ван­ная веч­но­сти, и имен­но в этом — сила и тра­гизм по­след­них пи­сем Го­го­ля.

Они про­дол­жа­ют ма­нить ис­сле­до­ва­те­лей, ин­три­го­вать чи­та­те­лей и хра­нить тай­ну — тай­ну че­ло­ве­ка, ко­то­рый сто­ял на гра­ни жиз­ни и веч­но­сти.