Марина Цветаева и миф о «кукушке»: что на самом деле случилось с её дочерью

«Бес­сер­деч­ная мать», «ку­куш­ка», «по­этес­са, про­ме­няв­шая до­че­рей на сти­хи» — ка­ки­ми толь­ко эпи­те­та­ми не на­граж­да­ли Ма­ри­ну Цве­та­е­ву. В школь­ной про­грам­ме и глян­це­вых био­гра­фи­ях ее об­раз ча­сто ри­су­ют в двух цве­тах: ге­ни­аль­ная по­этес­са и ужас­ная мать. В цен­тре об­ви­не­ний — тра­ги­че­ская ис­то­рия ее млад­шей до­че­ри Ири­ны, умер­шей от го­ло­да в при­юте.

Эта ис­то­рия ста­ла удоб­ным яр­лы­ком, поз­во­ля­ю­щим вы­не­сти про­стой и быст­рый вер­дикт. Но что если прав­да на­мно­го слож­нее и страш­нее, чем этот плос­кий миф? Что если мы осуж­да­ем жен­щи­ну, не зная, в ка­ком аду она жила? Да­вай­те от­бро­сим пред­рас­суд­ки и по­про­бу­ем не осуж­дать, а по­нять. Эта ста­тья — не по­пыт­ка оправ­да­ния.

Это по­пыт­ка вос­ста­но­вить прав­ду, опи­ра­ясь на пись­ма, днев­ни­ки и сви­де­тель­ства эпо­хи. Прав­ду о ма­те­ри, ко­то­рая оста­лась одна с дву­мя детьми в ле­дя­ном, го­лод­ном, обе­зу­мев­шем от Граж­дан­ской вой­ны го­ро­де. Идил­лия с тре­щи­ной: ис­то­ки ма­те­рин­ства Что­бы по­нять дра­му Цве­та­е­вой-ма­те­ри, нуж­но вер­нуть­ся в ее соб­ствен­ное дет­ство.

Ма­ри­на вы­рос­ла в про­фес­сор­ской се­мье, где глав­ным бо­же­ством было ис­кус­ство. Ее мать, Ма­рия Мейн, та­лант­ли­вая пи­а­нист­ка, ви­де­ла в до­че­ри про­дол­же­ние сво­их несбыв­ших­ся му­зы­каль­ных ам­би­ций. Лю­бовь была, но лю­бовь тре­бо­ва­тель­ная, обу­слов­лен­ная та­лан­том и успе­ха­ми. Хо­лод­ность, ин­тел­лек­ту­аль­ное дав­ле­ние, недо­ста­ток про­стой че­ло­ве­че­ской неж­но­сти — все это сфор­ми­ро­ва­ло у Цве­та­е­вой соб­ствен­ное, очень слож­ное пред­став­ле­ние о ма­те­рин­стве.

В 1912 году она, юная и страст­ная, вы­хо­дит за­муж за Сер­гея Эфро­на. Это не брак, а по­э­ма, союз двух душ, «в­стре­ча на небе­са­х» (из пись­ма фи­ло­со­фу Ва­си­лию Ро­за­но­ву от 7 мар­та 1914 года). В том же году у них рож­да­ет­ся пер­вая дочь — Ари­ад­на (Аля). В ней Ма­ри­на ви­дит свое от­ра­же­ние, ска­зоч­но­го эль­фа, ге­ни­аль­но­го ре­бен­ка.

Она за­ва­ли­ва­ет ее кни­га­ми, сти­ха­ми, ми­фа­ми, об­ща­ет­ся с ней как со взрос­лой. Это лю­бовь-обо­жа­ние, лю­бовь-вос­хи­ще­ние, но в ней мало ме­ста для обыч­ных дет­ских по­треб­но­стей. Из днев­ни­ка Ма­ри­ны Цве­та­е­вой: «Фе­о­до­сия, 12-го но­яб­ря 1913 г., втор­ник. Меня она лю­бит боль­ше всех. Сто­ит мне толь­ко по­ка­зать­ся, как она про­тя­ги­ва­ет мне из кро­ват­ки обе лапы с кри­ком «на!»

От меня она идет толь­ко к Се­ре­же, к няне — с злоб­ным кри­ком. В об­щем она ве­се­лая, страш­но жи­вая, с ве­ли­ко­леп­ной па­мя­тью, лу­ка­вая, — вся ка­кая-то си­я­ю­щая. Упря­ма, но как-то осмыс­лен­но,— и со­всем не ка­при­з­на» . Мир в се­мье ка­жет­ся незыб­ле­мым, но в 1914 году на­чи­на­ет­ся Пер­вая ми­ро­вая вой­на. Сер­гей Эфрон, иде­а­лист и пат­ри­от, ухо­дит на фронт.

Для Цве­та­е­вой это пер­вый удар. Но на­сто­я­щая ка­та­стро­фа ждет впе­ре­ди. Дитя ха­о­са и го­ло­да Ап­рель 1917 года. Рос­сия на по­ро­ге Граж­дан­ской вой­ны. В этот страш­ный пе­ре­лом­ный мо­мент рож­да­ет­ся вто­рая дочь — Ири­на. Де­воч­ка с са­мо­го на­ча­ла была пол­ной про­ти­во­по­лож­но­стью Але. Сла­бый, боль­ной ре­бе­нок, ро­див­ший­ся в го­лод­ное и хо­лод­ное вре­мя, во всем от­ста­вал от стар­шей сест­ры, к при­ме­ру, она на­ча­ла поз­же хо­дить и раз­го­ва­ри­вать.

Мно­гие ис­сле­до­ва­те­ли, опи­ра­ясь на пись­ма Цве­та­е­вой и ред­кие за­мет­ки ее со­вре­мен­ни­ков, утвер­жда­ют, что де­воч­ка от­ста­ва­ла в раз­ви­тии. Яко­бы имен­но с этим свя­за­но от­стра­нен­ное от­но­ше­ние Цве­та­е­вой ко вто­рой до­че­ри. Спор­ное утвер­жде­ние, по­рож­да­ю­щее оче­ред­ной миф: ге­ни­аль­ная по­этес­са не хо­те­ла при­зна­вать, что у нее ро­дил­ся ре­бе­нок с осо­бен­но­стя­ми.

По­че­му спор­ное? По­то­му что у нас нет пря­мых до­ка­за­тельств это­го. Не бу­дем за­бы­вать, что кор­рект­ная ди­а­гно­сти­ка нев­ро­ло­ги­че­ских и пси­хо­ло­ги­че­ских от­кло­не­ний в раз­ви­тии де­тей по­яви­лась зна­чи­тель­но поз­же. К тому же Ари­ад­на Эфрон, хо­ро­шо пом­нив­шая млад­шую сест­ру, от­ри­ца­ла слу­хи о ее «не­пол­но­цен­но­сти». Так­же пи­шут, что Цве­та­е­ва, при­вык­шая к яр­кой, ин­тел­лек­ту­аль­ной Але, не мог­ла и не хо­те­ла при­нять Ири­ну.

Это под­твер­жда­ет­ся ее пись­ма­ми и днев­ни­ка­ми, в ко­то­рых скво­зит от­кро­вен­ное, по­чти же­сто­кое разо­ча­ро­ва­ние: «И­ри­на — она меня со­всем не лю­бит и не по­ни­ма­ет... она про­сто жи­вот­но­е». Это страш­ные сло­ва. Но это и крик от­ча­я­ния жен­щи­ны, чей мир ру­шит­ся. Вско­ре Сер­гей Эфрон ухо­дит во­е­вать за Бе­лую ар­мию. Связь с ним об­ры­ва­ет­ся на дол­гие три года.

Цве­та­е­ва оста­ет­ся в крас­ной, враж­деб­ной, го­лод­ной Москве одна. С дву­мя ма­лень­ки­ми детьми. Одна из них — ге­ни­аль­ная и «лег­ка­я» Аля, а вто­рая — боль­ная, веч­но кри­ча­щая Ири­на. Москва, 1919 год: хро­ни­ки вы­жи­ва­ния на дне Пред­ставь­те себе Моск­ву тех лет. Не уют­ную сто­ли­цу с яр­ки­ми ог­ня­ми, а вы­мер­за­ю­щий го­род.

Отоп­ле­ния нет, дров тоже. Цве­та­е­ва, ари­сто­крат­ка духа, ко­ло­ла ме­бель, что­бы рас­то­пить печь-бур­жуй­ку. Еды нет. Со­всем. Люди уми­ра­ют от го­ло­да и тифа пря­мо на ули­цах. Днев­ни­ки и пись­ма Цве­та­е­вой того пе­ри­о­да — это не по­э­ти­че­ские вы­ви­хи, а бух­гал­тер­ская кни­га вы­жи­ва­ния, пол­ная от­ча­ян­ных за­пи­сей вро­де: «Це­лый день на но­гах, что­бы до­стать фунт хле­ба, пол­фун­та кру­пы...»

(из пись­ма А. В. Тру­ха­но­вой от 10 мая 1920 года), «...я оста­лась одна с дву­мя детьми... Ре­бе­нок пла­чет, а дать нече­го…» (из пись­ма к А. А. Тес­ко­вой от 13 мая 1922 года), «Жизнь — ла­воч­ка. Вче­ра — 2 се­лед­ки, 2 фун­та ов­сян­ки, 20 яиц. Се­год­ня — 2 фун­та ов­сян­ки, 1 фунт са­ха­ру. Все — для де­тей. Я — на чер­ном хле­бе и ки­пят­ке.

Сти­хи — ни строч­ки» (из за­пис­ной книж­ки М. И. Цве­та­е­вой). Она была не про­сто бед­на, она была на гра­ни фи­зи­че­ско­го и пси­хи­че­ско­го ис­то­ще­ния. Де­прес­сия, вы­зван­ная неиз­вест­ной судь­бой мужа и то­таль­ной ни­ще­той, по­жи­ра­ла ее из­нут­ри. По­э­зия в тот мо­мент была не рос­ко­шью, а един­ствен­ным спо­со­бом со­хра­нить рас­су­док, кри­ком души, ко­то­рый не да­вал ей окон­ча­тель­но сло­мать­ся.

Она пи­са­ла по но­чам, ко­гда дети спа­ли, в про­мерз­шей ком­на­те, при све­те коп­тил­ки. Я не хочу ни есть, ни пить, ни жить. А так: руки скре­стить — ти­хонь­ко плыть Гла­за­ми по пу­сто­му небо­скло­ну. Ни за сво­бо­ду я — ни про­тив оной — О, Гос­по­ди! — не ше­вель­ну пер­стом. Я не ды­шать хочу — руки кре­стом! Де­кабрь 1919 Но как же род­ствен­ни­ки?

Неуже­ли они не мог­ли хоть чем-то под­дер­жать в это страш­ное вре­мя? Не бу­дем за­бы­вать, что ро­ди­те­ли Цве­та­е­вой уже умер­ли (мать в 1906, отец ― в 1913 году). От­но­ше­ния со свод­ной сест­рой Ва­ле­ри­ей были дав­но раз­ру­ше­ны, млад­шая сест­ра Ана­ста­сия жи­вет в Фе­о­до­сии, а брат Ан­дрей ― еще сам сту­дент. По­мощь Ма­рине пред­ла­га­ли сест­ры мужа ― Ели­за­ве­та и Вера.

Из­вест­но, что Ели­за­ве­та Яко­влев­на Эфрон (Лиля) в 1918 году за­би­ра­ла Ири­ну к себе на дачу. Она ис­кренне при­вя­за­лась к де­воч­ке и даже хо­те­ла ее оста­вить у себя, о чем на­пи­са­ла Ма­рине. В от­вет по­этес­са про­сто при­е­ха­ла и за­бра­ла дочь. Если бы она на­столь­ко не лю­би­ла Ири­ну и пы­та­лась от нее из­ба­вить­ся, как ча­сто пи­шут, неуже­ли бы она не вос­поль­зо­ва­лась этим слу­ча­ем?

С дру­гой сто­ро­ны, так­же об­ви­ня­ю­щей, есть воз­ра­же­ния: Ма­ри­на за­бра­ла дочь, что­бы не пор­тить ре­пу­та­цию, но этим по­ступ­ком она под­пи­са­ла до­че­ри го­лод­ный при­го­вор. В об­щем, куда ни по­смот­ри, сплош­ные об­ви­не­ния и по­до­зре­ния в нече­ло­ве­че­ской же­сто­ко­сти. А мог­ла ли мать со­зна­тель­но под­пи­сать до­че­ри при­го­вор на го­лод­ную смерть?

Это страш­ное об­ви­не­ние. Да­вай­те не бу­дем за­бы­вать, что сре­ди нас нет яс­но­ви­дя­щих. Это мы чи­та­ем ис­то­рию жиз­ни по­этес­сы как рас­кры­тую кни­гу, но мы там не были и не зна­ем, на что на­де­я­лась оди­но­кая жен­щи­на с дву­мя детьми на ру­ках. При­ют: от­ча­ян­ная на­деж­да, обер­нув­ша­я­ся тра­ге­ди­ей К зиме 1919 года си­ту­а­ция ста­ла кри­ти­че­ской.

Дети опу­ха­ли от го­ло­да. Аля, ко­то­рая была силь­нее, дер­жа­лась, но Ири­на уга­са­ла на гла­зах. И то­гда Цве­та­е­ва при­ни­ма­ет са­мое страш­ное ре­ше­ние в сво­ей жиз­ни — от­дать до­че­рей в Кун­цев­ский дет­ский при­ют. И вот здесь кро­ет­ся глав­ная ложь мифа. Она сде­ла­ла это не для того, что­бы «о­сво­бо­дить­ся для по­э­зи­и».

Она сде­ла­ла это, по­то­му что по­ве­ри­ла со­вет­ской про­па­ган­де: в го­су­дар­ствен­ном учре­жде­нии де­тей бу­дут кор­мить. Там есть паек. Там теп­ло. Там они вы­жи­вут. Это был акт не эго­из­ма, а от­ча­я­ния и на­ив­ной веры. Она ду­ма­ла, что спа­са­ет их. Из кни­ги Ари­ад­ны Эфрон «О Ма­рине Цве­та­е­вой: Вос­по­ми­на­ния до­че­ри»: — Аля!

— го­во­рит Ма­ри­на. — По­ни­ма­ешь, все это игра. Ты иг­ра­ешь в при­ют­скую де­воч­ку. У тебя бу­дет стри­же­ная го­ло­ва, длин­ное ро­зо­вое — до пят — гряз­ное пла­тье — и на шее но­мер. Ты долж­на была бы жить во двор­це, а бу­дешь жить в при­юте. Ты по­ни­ма­ешь, как это за­ме­ча­тель­но? — О, Ма­ри­на! — Это — аван­тю­ра, это идет ве­ли­кая аван­тю­ра тво­е­го дет­ства.

По­ни­ма­ешь, Аля?.. — Да, Ма­ри­на, и я на­де­юсь, что смо­гу Вам от­кла­ды­вать еду. А вдруг на Рож­де­ство да­дут что-ни­будь та­кое, что нель­зя бу­дет со­хра­нить? Вдруг — ком­пот? То­гда я вы­лов­лю весь чер­но­слив и спря­чу. О, Ма­ри­на, как жаль, что нель­зя за­су­ши­вать еду, как цве­ты! — Аля, глав­ное ешь по­боль­ше, не стес­няй­ся!

Помни, что толь­ко для это­го я тебя туда по­сы­лаю! Ре­аль­ность ока­за­лась чу­до­вищ­ной. В при­юте ца­ри­ли го­лод и хо­лод, усу­губ­ля­е­мые во­ров­ством пер­со­на­ла и все­об­щим без­раз­ли­чи­ем. Цве­та­е­ва на­ве­ща­ла де­во­чек, при­но­ся им кро­хи еды, ко­то­рые уда­ва­лось вы­ме­нять на по­след­ние вещи. Но этих крох не хва­та­ло. Она ви­де­ла, что Аля, стар­шая, ум­ная и хит­рая, как-то при­спо­со­би­лась, бо­рет­ся за жизнь.

А Ири­на, сла­бая и пас­сив­ная, про­сто ле­жит и тихо уга­са­ет. И здесь Цве­та­е­ва де­ла­ет страш­ный вы­бор, ко­то­рый ей до сих пор не мо­гут про­стить. Она кон­цен­три­ру­ет все свои ни­чтож­ные силы на спа­се­нии за­бо­лев­шей Али. Это не ло­ги­ка лю­бя­щей ма­те­ри в мир­ное вре­мя. Это страш­ная, жи­вот­ная ло­ги­ка че­ло­ве­ка в эпи­цен­тре ка­та­стро­фы, ко­гда нуж­но вы­би­рать, кого спа­сать.

Ма­ри­на ду­ма­ла, что от­во­ю­ет у смер­ти свою стар­шую дочь, а по­том за­бе­рет из при­ю­та млад­шую, но она не успе­ла. В фев­ра­ле 1920 года Ири­на умер­ла в воз­расте 2 лет, 10 ме­ся­цев. В го­су­дар­ствен­ном при­юте, ко­то­рый дол­жен был ее спа­сти. Две руки, лег­ко опу­щен­ные На мла­ден­че­скую го­ло­ву! Были — по од­ной на каж­дую — Две го­лов­ки мне да­ро­ва­ны.

Но обе­и­ми — за­жа­ты­ми — Ярост­ны­ми — как мог­ла! — Стар­шую у тьмы вы­хва­ты­вая — Млад­шей не убе­рег­ла. Две руки — лас­кать-раз­гла­жи­вать Неж­ные го­лов­ки пыш­ные. Две руки — и вот одна из них За ночь ока­за­лась лиш­няя. Свет­лая — на шей­ке то­нень­кой — Оду­ван­чик на стеб­ле! Мной еще со­всем не по­ня­то, Что дитя мое в зем­ле.

Пас­халь­ная неде­ля 1920 Из пись­ма М. И. Цве­та­е­вой к А. В. Тру­ха­но­вой. 17 мая 1923 г.: «…Я по­те­ря­ла мень­шую дочь, ко­то­рую безум­но, страст­но лю­би­ла, 3-х лет, в го­лод­ное вре­мя, от го­ло­да и тос­ки по мне (она была в при­юте, куда я от­да­ла ее, что­бы спа­сти, — и она умер­ла, не вы­не­ся раз­лу­ки со мной). Это — моя неза­жи­ва­ю­щая рана, и я Вам пишу о ней, по­то­му что не могу не го­во­рить о ней ино­гда…»

Неза­жи­ва­ю­щая рана: жизнь по­сле Смерть Ири­ны ста­ла для Цве­та­е­вой веч­ным гру­зом вины, от ко­то­ро­го она не опра­ви­лась до кон­ца сво­их дней. Она за­бра­ла Алю из при­ю­та. Че­рез пол­то­ра года Ма­ри­на по­лу­ча­ет пись­мо от мужа и узна­ет, что он на­хо­дит­ся в эми­гра­ции в Че­хии. В 1922 году они с Ари­ад­ной эми­гри­ро­ва­ли из Рос­сии.

Жизнь за гра­ни­цей (в Бер­лине, Пра­ге, Па­ри­же) была та­кой же ни­щей и неустро­ен­ной. В 1925 году ро­дил­ся дол­го­ждан­ный сын — Ге­ор­гий (Мур). Цве­та­е­ва обо­жа­ла его сле­пой, все­по­гло­ща­ю­щей лю­бо­вью, воз­мож­но, пы­та­ясь ис­ку­пить вину пе­ред Ири­ной. Но и эта лю­бовь была тя­же­лой, тре­бо­ва­тель­ной, цве­та­ев­ской. От­но­ше­ния с по­взрос­лев­шей Алей ста­но­ви­лись все слож­нее.

Де­вуш­ка ви­де­ла ни­ще­ту, по­сто­ян­ную ото­рван­ность ма­те­ри от ре­аль­но­сти, ее за­пу­тан­ные ро­ма­ны. Ари­ад­на Эфрон рано по­шла ра­бо­тать, что­бы про­кор­мить се­мью, и ста­ла опо­рой для сво­ей ге­ни­аль­ной, но непрак­тич­ной ма­те­ри. По­э­зия не была ее «при­о­ри­те­то­м» — она была един­ствен­ным спо­со­бом со­хра­нить себя, свою сущ­ность.

Но эта одер­жи­мость твор­че­ством до­ро­го обо­шлась и ей, и ее близ­ким. В си­ром воз­ду­хе за­гроб­ном — Пе­ре­лет­ный рейс… Си­рой про­во­ло­ки вздро­ги, По­во­ро­ты рельс… Точ­но жизнь мою угна­ли По сталь­ной вер­сте — В си­ром мо́ро­ке — две дали… (По­кло­нись Москве!) Точ­но жизнь мою уби­ли. Из по­след­них жил В си­ром мо́ро­ке в две жилы Ис­те­ка­ет жизнь.

28 ок­тяб­ря 1922 Воз­вра­ще­ние в ад В эми­гра­ции от­но­ше­ния Ма­ри­ны с до­че­рью пе­ре­жи­ва­ли тя­же­лый кри­зис. Та без­об­лач­ная бли­зость, ко­то­рая свя­зы­ва­ла их в го­лод­ной Москве, ис­чез­ла. Меж­ду ма­те­рью и до­че­рью лег­ла про­пасть непо­ни­ма­ния, усу­губ­лен­ная ни­ще­той, рож­де­ни­ем сына Мура, ко­то­ро­му Цве­та­е­ва от­да­ва­ла всю свою лю­бовь, и взрос­ле­ни­ем са­мой Али.

Цве­та­е­ва, видя в праг­ма­тиз­ме до­че­ри пре­да­тель­ство их преж­не­го ду­хов­но­го един­ства, стра­да­ла от оди­но­че­ства и от­ча­ян­но пы­та­лась «вер­нуть» ту Алю, ко­то­рую она ко­гда-то зна­ла. Эти по­пыт­ки вос­ста­но­вить от­но­ше­ния от­ра­же­ны в ее горь­ких, пол­ных люб­ви и упре­ка пись­мах. В пись­ме сво­ей по­дру­ге Анне Тес­ко­вой от 29 ок­тяб­ря 1933 года она с гор­до­стью и бо­лью пи­шет о ра­бо­та­ю­щей Ари­адне: «Аля — ге­ро­и­ня тру­да.

<…> Она меня оде­ва­ет, кор­мит, со­дер­жит. И — со­вер­шен­но от­да­ли­лась от меня. <…> У нее свой мир, свои вку­сы, свои дру­зья. Она уже не моя». А в пись­ме к той же Анне Тес­ко­вой год спу­стя, 2 июня 1934 года, она под­во­дит горь­кий итог, ла­ко­нич­но и страш­но фик­си­руя внут­рен­ний раз­рыв: «С Алей у меня дав­но — мол­ча­ние.

Мы жи­вем в раз­ных ми­рах. Она — в сво­ем, я — в сво­ем. И об­ще­го — ни­че­го, кро­ме кух­ни». Несмот­ря на глу­бо­кую при­вя­зан­ность, их пути разо­шлись. В 1937 году Ари­ад­на, оча­ро­ван­ная со­вет­ской про­па­ган­дой, вер­ну­лась в СССР. Два года спу­стя, под­дав­шись уго­во­рам мужа, за ней по­сле­до­ва­ла Цве­та­е­ва с сы­ном. Этот шаг стал ро­ко­вой ошиб­кой, воз­вра­ще­ни­ем в ад, ко­то­рый ока­зал­ся страш­нее мос­ков­ско­го го­ло­да.

Здесь ее ждал тра­ги­че­ский фи­нал. Мужа и дочь по­чти сра­зу аре­сто­ва­ли. Она оста­лась с сы­ном-под­рост­ком без средств к су­ще­ство­ва­нию, в ат­мо­сфе­ре то­таль­но­го стра­ха и от­чуж­де­ния. Че­рез два года, 31 ав­гу­ста 1941 года, в Ела­бу­ге, в эва­ку­а­ции, до­ве­ден­ная до пол­но­го от­ча­я­ния Ма­ри­на Цве­та­е­ва по­кон­чи­ла с со­бой.

Ее ис­то­рия — это не при­мер пло­хой ма­те­ри. Это от­ра­же­ние того, как об­ще­на­род­ная ка­та­стро­фа пе­ре­ма­лы­ва­ет че­ло­ве­че­ские судь­бы, ста­вя лю­дей пе­ред ужас­ным вы­бо­ром. Ее вина не в от­сут­ствии люб­ви, а в том, что она, как и мил­ли­о­ны дру­гих лю­дей, ока­за­лась сла­бее без­жа­лост­ных со­бы­тий на­ча­ла XX века. Преж­де чем бро­сить в нее ка­мень, спро­си­те себя: а как бы по­сту­пил я?

В ле­дя­ном доме, без еды, без ве­стей от мужа, с дву­мя боль­ны­ми, го­лод­ны­ми детьми на ру­ках. У нас нет от­ве­та. Но у нас есть воз­мож­ность про­явить со­стра­да­ние и пе­ре­стать осуж­дать, за­ме­нив осуж­де­ние по­пыт­кой по­нять. А вы как счи­та­е­те: мож­но ли оправ­дать Цве­та­е­ву? Пи­ши­те в ком­мен­та­ри­ях, да­вай­те об­су­дим без осуж­де­ния.

Под­пи­ши­тесь, что­бы не про­пу­стить раз­бор дру­гих ми­фов о по­этах.