Мифы 1812 года: почему «шантрапа» и «шаромыжник» вовсе не французские

Ох уж эта по­пу­ляр­ная на­род­ная эти­мо­ло­гия. Столь­ко ин­те­рес­ных ис­то­рий о про­ис­хож­де­нии слов, ко­то­рым хо­чет­ся ве­рить, на деле ока­зы­ва­ют­ся вы­дум­кой. К при­ме­ру, при­ня­то счи­тать, что сло­ва «шваль», «ша­ро­мыж­ни­к» и «шу­ше­ра» име­ют фран­цуз­ские кор­ни и свя­за­ны с со­бы­ти­я­ми Оте­че­ствен­ной вой­ны 1812 года, а «шан­тра­па» — буд­то бы ро­ди­лась в кре­пост­ных те­ат­рах.

Но так ли ве­лик «фран­цуз­ский след» в рус­ской бра­ни на са­мом деле? Да­вай­те раз­би­рать­ся, где за­кан­чи­ва­ет­ся ле­ген­да и на­чи­на­ет­ся на­у­ка. «Ша­ро­мыж­ни­к»: миф о «до­ро­гом дру­ге» Кра­си­вый миф. Ле­ген­да гла­сит, что глав­ным ка­та­ли­за­то­ром по­яв­ле­ния это­го сло­ва ста­ло от­ступ­ле­ние Ве­ли­кой ар­мии На­по­лео­на. Зи­мой 1812 года бле­стя­щие пол­ки пре­вра­ти­лись в тол­пы за­мер­за­ю­щих, го­лод­ных лю­дей.

Из­мож­дён­ные фран­цу­зы, за­ку­тан­ные в на­граб­лен­ные жен­ские шали и цер­ков­ные ризы, сту­ча­лись в кре­стьян­ские избы и жа­лоб­но об­ра­ща­лись к хо­зя­е­вам: Cher ami (шер ами, что озна­ча­ет «до­ро­гой дру­г»). Рус­ское ухо яко­бы пе­ре­ина­чи­ло это со­че­та­ние. «Шер ами» сли­лось в «ша­ро­мы», об­рос­ло суф­фик­са­ми, и по­лу­чил­ся «ша­ро­мыж­ни­к» — жал­кий по­про­шай­ка, ко­то­рый даже в беде пы­та­ет­ся ка­зать­ся веж­ли­вым.

Су­ро­вая ре­аль­ность. Как бы ни была дра­ма­тич­на эта ис­то­рия, линг­ви­сты (вклю­чая Пав­ла Чер­ных и Ни­ко­лая Шан­ско­го) счи­та­ют её клас­си­че­ской на­род­ной эти­мо­ло­ги­ей. Ещё Вла­ди­мир Даль в сво­ём сло­ва­ре при­во­дил «фран­цуз­ску­ю» вер­сию как шу­точ­ную, ко­то­рую поз­же ста­ли ти­ра­жи­ро­вать как ис­то­ри­че­ский факт. На са­мом деле сло­во «ша­ро­мы­га» (или «ше­ро­мы­га») су­ще­ство­ва­ло в рус­ском язы­ке за­дол­го до того, как нога фран­цуз­ско­го сол­да­та сту­пи­ла на Смо­лен­скую до­ро­гу.

Кор­ни его сле­ду­ет ис­кать в жар­гоне рус­ских ре­мес­лен­ни­ков, тор­гов­цев и офе­ней (бро­дя­чих ко­ро­бей­ни­ков). Оно тес­но свя­за­но с вы­ра­же­ни­я­ми «на ша­ру», «на­шар­ма­ка» (бес­плат­но, да­ром). В ос­но­ве ле­жит диа­лект­ное «шар­ма-дар­ма» или «ша­ла­мы­га» — «бол­та­ю­щий­ся без дела, ша­лый че­ло­век». Суф­фикс -ыга (как в сло­вах «сква­лы­га», «за­бул­ды­га») при­дал кор­ню уни­чи­жи­тель­ный от­те­нок, а суф­фикс -ник за­вер­шил пре­вра­ще­ние.

Так что «ша­ро­мыж­ни­к» — это ис­кон­но наш, род­ной лю­би­тель по­жи­вить­ся за чу­жой счёт, а во­все не несчаст­ный фран­цуз­ский «дру­г». Кста­ти, в поль­ском язы­ке сло­во szeromyznik фик­си­ру­ет­ся уже в XVIII веке, при­чём неко­то­рые ис­сле­до­ва­те­ли его рас­смат­ри­ва­ют как за­им­ство­ва­ние из рус­ско­го язы­ка. Всё это окон­ча­тель­но ру­шит вер­сию сле­да Оте­че­ствен­ной вой­ны 1812 года.

«Шваль»: пав­шая ло­шадь или порт­ной-пре­да­тель? Кра­си­вый миф. Ещё бо­лее же­сто­кую ме­та­мор­фо­зу при­пи­сы­ва­ют сло­ву «шваль». Счи­та­ет­ся, что в его ос­но­ве ле­жит фран­цуз­ское cheval («ло­ша­дь»). Яко­бы рус­ские кре­стьяне, гля­дя на от­сту­па­ю­щих фран­цу­зов, ко­то­рые ели пав­ших ло­ша­дей или же сами по­те­ря­ли че­ло­ве­че­ский об­лик, на­ча­ли на­зы­вать этот сброд «шва­лью».

Ло­ги­ка про­ста: ры­ца­ри ( chevaliers ) пре­вра­ти­лись в па­даль. Су­ро­вая ре­аль­ность. Если мы от­кро­ем сло­варь Даля, то с удив­ле­ни­ем об­на­ру­жим: «фран­цуз­ской» вер­сии там нет и в по­мине. Зато есть ис­кон­но рус­ское сло­во «шу­шваль», озна­ча­ю­щее «сво­лочь или сброд, дрян­ной лю­диш­ка». Оно встре­ча­ет­ся и в дру­гих сла­вян­ских язы­ках: по-поль­ски szuszwa — это «лос­кут, кло­чок, ме­лочь».

Но са­мое ин­те­рес­ное кро­ет­ся в эти­мо­ло­ги­че­ском сло­ва­ре Мак­са Фасме­ра. Ока­зы­ва­ет­ся, в ста­ри­ну сло­во «шваль» озна­ча­ло… «порт­ной»! Оно про­ис­хо­дит от гла­го­ла «шить» (древ­не­рус­ское шь­валь , по ана­ло­гии с ко­валь — «куз­не­ц»). Но как сло­во, обо­зна­ча­ю­щее ре­мес­лен­ни­ка, при­об­ре­ло уни­чи­жи­тель­ный от­те­нок? Су­ще­ству­ет ис­то­ри­че­ское пре­да­ние на­ча­ла XVII века об Иване Про­ко­фье­ве по про­зви­щу Шваль.

В 1611 году этот жи­тель Нов­го­ро­да со­вер­шил пре­да­тель­ство и от­крыл во­ро­та го­ро­да шве­дам. Воз­мож­но, имен­но этот по­сту­пок, на­ло­жив­ший­ся на зна­че­ние «ве­тошь» и «шу­шваль», и при­дал сло­ву его ны­неш­ний гряз­ный от­те­нок. Од­на­ко сам Фасмер на­зы­ва­ет эту вер­сию неубе­ди­тель­ной. Учё­ные ви­дят ис­то­ки со­вре­мен­но­го смыс­ла в дру­гом.

Во-пер­вых, в близ­ком по зву­ча­нию и зна­че­нию сло­ве «шу­шваль» («сброд, дрянь»). Во-вто­рых, порт­ной ра­бо­тал в том чис­ле с ве­то­шью, тря­пьём — ве­ща­ми, сим­во­ли­зи­ру­ю­щи­ми ни­что­же­ство. Ве­ро­ят­но, сло­во «шваль» по­сте­пен­но во­бра­ло в себя оба от­тен­ка: со­ци­аль­но­го от­ре­бья («шу­шваль») и ма­те­ри­аль­ной незна­чи­тель­но­сти («ве­тошь»).

Так что ис­то­рия с фран­цуз­ски­ми ло­шадьм­и ока­зы­ва­ет­ся не един­ствен­ным кра­си­вым, но лож­ным ми­фом об этом сло­ве. «Шан­тра­па»: за­бра­ко­ван­ный пе­вец или чеш­ский об­ман­щик? Кра­си­вый миф. Ис­то­рия сло­ва «шан­тра­па» пе­ре­но­сит нас в бо­га­тые по­ме­щи­чьи усадь­бы, где была мода на кре­пост­ные те­ат­ры. Ле­ген­да утвер­жда­ет, что фран­цуз­ские гу­вер­нё­ры про­во­ди­ли свое­об­раз­ный ка­стинг сре­ди кре­стьян­ских де­тей.

Если у ре­бён­ка не было слу­ха, учи­тель ма­хал ру­кой и го­во­рил: Chantera pas (шан­тра па) — «петь не бу­дет». Для рус­ско­го управ­ля­ю­ще­го это зву­ча­ло как ди­а­гноз: «шан­тра­па» — зна­чит, ник­чём­ный, негод­ный че­ло­век. Су­ро­вая ре­аль­ность. Эта вер­сия вы­гля­дит ки­не­ма­то­гра­фич­но, но не вы­дер­жи­ва­ет кри­ти­ки. Дело в том, что сло­во «шан­тра­па» было ши­ро­ко рас­про­стра­не­но в рус­ских диа­лек­тах (на­при­мер, в смо­лен­ском, че­ре­по­вец­ком и во­ро­неж­ском) в зна­че­нии «бед­но­та, голь пе­ре­кат­на­я» или про­сто «пу­стя­к».

Оно жило в на­род­ной речи там, где фран­цуз­ских учи­те­лей му­зы­ки ни­ко­гда не ви­де­ли. Но что ка­са­ет­ся про­ис­хож­де­ния, сре­ди линг­ви­стов нет еди­но­го мне­ния. Так, чеш­ский сла­вист Ан­то­нин Ма­це­нау­эр свя­зы­вал это сло­во с древ­не­чеш­ским сло­вом šantrok — «об­ман­щи­к», ко­то­рое, в свою оче­редь, вос­хо­дит к сред­не­верх­не­не­мец­ко­му santrocke — «об­ман».

Дру­гие ав­то­ри­тет­ные ис­точ­ни­ки (на­при­мер, «Эти­мо­ло­ги­че­ский сло­варь сла­вян­ских язы­ко­в») воз­во­дят сло­во «шан­тра­па» к пра­сла­вян­ским кор­ням со зна­че­ни­я­ми «хла­м», «рух­лядь» или ука­зы­ва­ют на воз­мож­ную связь с тюрк­ски­ми язы­ка­ми. Так что пе­ред нами не «п­ло­хо по­ю­щий» кре­стья­нин, а древ­ний тер­мин для обо­зна­че­ния прой­до­хи, нена­дёж­но­го че­ло­ве­ка или му­со­ра. «Шу­ше­ра»: к лю­би­мой жен­щине или в тю­рем­ную ка­ме­ру?

Кра­си­вый миф. С «шу­ше­рой» свя­за­на, по­жа­луй, са­мая ро­ман­тич­ная ле­ген­да. Яко­бы за­мер­за­ю­щие фран­цу­зы, бре­ду­щие на за­пад, на во­прос «Ку­да идё­те?» от­ве­ча­ли: Chez chérie (ше шери) — «к ми­лой», то есть до­мой. Кре­стьяне, не по­няв ро­ман­ти­че­ско­го по­ры­ва, пе­ре­де­ла­ли «ше ше­ри» в «шу­ше­ру». Бо­лее при­зем­лён­ная вер­сия свя­зы­ва­ет сло­во с фран­цуз­ским chose («ве­щь»).

Су­ро­вая ре­аль­ность. И здесь на­у­ка без­жа­лост­но ру­шит ро­ман­ти­ку. Сло­во «шу­ше­ра» (а так­же «шу­шерь», «шу­шель») за­фик­си­ро­ва­но Да­лем как со­би­ра­тель­ное по­ня­тие: «в­ся­кая дрянь, пло­хие, вет­хие по­жит­ки; сброд». Ско­рее все­го, сло­во воз­ник­ло бла­го­да­ря зву­ко­вой ас­со­ци­а­ции: то, что шур­шит под но­га­ми как му­сор, пыль или су­хие ли­стья.

Кро­ме того, «шу­ше­ра» име­ет кор­ни в блат­ном жар­гоне. В пре­ступ­ном мире так на­зы­ва­ли мел­ких во­ров, ху­ли­га­нов, а так­же пре­зи­ра­е­мых за­клю­чён­ных и осве­до­ми­те­лей. Со­глас­но ис­сле­до­ва­ни­ям (на­при­мер, сло­ва­рю В. С. Ели­стра­то­ва), зна­че­ние «мел­кий пре­ступ­ник, сброд» в во­ров­ском жар­гоне вто­рич­но и раз­ви­лось из бо­лее ран­не­го об­ще­рус­ско­го про­сто­реч­но­го зна­че­ния «ме­лочь, дрянь, ни­чтож­ный че­ло­век» (ко­то­рое и фик­си­ру­ет Даль).

Лю­би­мые жен­щи­ны фран­цу­зов тут ни при чём. За­клю­че­ние «Шваль», «шан­тра­па», «шу­ше­ра» и «ша­ро­мы­га» — это жи­вые ис­ко­па­е­мые, хра­ня­щие па­мять о древ­не­рус­ских ре­мес­лен­ни­ках, пре­да­те­лях Смут­но­го вре­ме­ни, хит­рых тор­гов­цах-офе­нях и су­ро­вом быте на­ших пред­ков. И эта ис­то­рия ни­чуть не бед­нее, чем вы­ду­ман­ные анек­до­ты о фран­цуз­ских гу­вер­нё­рах.