«Миръ» и «мiръ» — слова разные. Утраченные буквы русского алфавита

На пар­тах до­ре­во­лю­ци­он­ных гим­на­зий ле­жа­ли учеб­ни­ки, в ко­то­рых мож­но было най­ти 46 букв вме­сто со­вре­мен­ных 33. «Мiръ» пи­сал­ся не так, как «миръ», а «Ѳе­одоръ» не пу­та­ли с «Фё­до­ро­м». Что слу­чи­лось с три­на­дца­тью «про­пав­ши­ми» бук­ва­ми рус­ско­го ал­фа­ви­та? Их ис­клю­чи­ли вре­мя, ло­ги­ка и две ве­ли­кие ре­фор­мы, оста­вив нам лишь смут­ные вос­по­ми­на­ния, за­бав­ные по­го­вор­ки и несколь­ко оза­да­чи­ва­ю­щих пра­вил в ста­рых кни­гах.

Эта ис­то­рия — на­сто­я­щий линг­ви­сти­че­ский де­тек­тив о том, как рус­ский ал­фа­вит по­те­рял сво­их «бой­цо­в» и что мы об­ре­ли вза­мен. Две аз­бу­ки: тай­на рож­де­ния сла­вян­ской пись­мен­но­сти Дол­гое вре­мя учё­ные спо­ри­ли, ка­кая сла­вян­ская аз­бу­ка по­яви­лась пер­вой: при­выч­ная ки­рил­ли­ца или за­га­доч­ная гла­го­ли­ца. Се­год­ня боль­шин­ство ис­сле­до­ва­те­лей счи­та­ет, что пер­вич­ной была имен­но гла­го­ли­ца, со­здан­ная Кон­стан­ти­ном (Ки­рил­лом) Фи­ло­со­фом и его бра­том Ме­фо­ди­ем.

Её за­мыс­ло­ва­тые сим­во­лы, по мне­нию ис­то­ри­ков, нес­ли не толь­ко фо­не­ти­че­скую, но и са­краль­ную на­груз­ку, пре­вра­щая пись­мо в фор­му хри­сти­ан­ско­го сим­во­лиз­ма. Ки­рил­ли­ца, по всей ви­ди­мо­сти, ста­ла прак­тич­ным на­след­ни­ком гла­го­ли­цы бла­го­да­ря уси­ли­ям Кли­мен­та Охрид­ско­го, уче­ни­ка Ки­рил­ла и Ме­фо­дия. Он со­хра­нил прин­ци­пы ста­рой си­сте­мы, за­ме­нив ори­ги­наль­ные зна­ки на зна­ко­мые гре­че­ские бук­вы и до­ба­вив лишь несколь­ко но­вых сим­во­лов для обо­зна­че­ния ха­рак­тер­ных сла­вян­ских зву­ков.

Это упро­ще­ние пред­опре­де­ли­ло три­умф ки­рил­ли­цы, поз­во­лив ей стать ос­но­вой пись­мен­но­сти мно­гих на­ро­дов. Мно­го­ве­ко­вая ис­то­рия «ис­чез­но­ве­ний» рус­ских букв про­шла че­рез три ос­нов­ных эта­па. Сна­ча­ла про­ис­хо­ди­ло есте­ствен­ное от­ми­ра­ние: с X по XVII века бук­вы по­сте­пен­но вы­хо­ди­ли из упо­треб­ле­ния, по­сколь­ку обо­зна­ча­е­мые ими зву­ки ис­че­за­ли из жи­вой речи.

За­тем на­сту­пи­ла эпо­ха пет­ров­ских ре­форм 1708–1710 го­дов, ко­гда им­пе­ра­тор лич­но от­би­рал, ка­кие сим­во­лы до­стой­ны остать­ся в «граж­дан­ско­м» ал­фа­ви­те. На­ко­нец, ре­во­лю­ци­он­ные из­ме­не­ния 1917–1918 го­дов до­вер­ши­ли про­цесс, окон­ча­тель­но вы­бро­сив из рус­ско­го пись­ма по­след­них пред­ста­ви­те­лей древ­ней тра­ди­ции. Зна­ме­ни­тые «из­гнан­ни­ки»: звёз­ды утра­чен­но­го ал­фа­ви­та Ять (Ѣ) — кош­мар гим­на­зи­стов Бук­ва «ять» ста­ла на­сто­я­щим сим­во­лом до­ре­фор­мен­ной ор­фо­гра­фии.

Её на­зва­ние про­ис­хо­ди­ло от пра­сла­вян­ско­го сло­ва «ědъ» — еда. К XVIII веку про­из­но­ше­ние «ять» прак­ти­че­ски не от­ли­ча­лось от обыч­но­го [е], но пра­ви­ла его на­пи­са­ния оста­ва­лись крайне слож­ны­ми. Гим­на­зи­сты были вы­нуж­де­ны ме­ха­ни­че­ски за­учи­вать длин­ные спис­ки слов с этой бук­вой: лѣсъ, хлѣбъ, бѣ­лый, звѣз­да…

«Вы­учить на ять» озна­ча­ло осво­ить что-то в со­вер­шен­стве, а ошиб­ки «на ять» счи­та­лись са­мы­ми по­стыд­ны­ми. Имен­но эта бук­ва по­ро­ди­ла фра­зео­ло­гизм «знать на ять» — знать на­зу­бок, дос­ко­наль­но. Фита (Ѳ) — непри­лич­ная бук­ва Ни­ко­лай Ва­си­лье­вич Го­голь на­звал «фи­ту» «не­при­лич­ной бук­вой». В «Мёрт­вых ду­шах» по­ме­щик Нозд­рёв об­зы­ва­ет Чи­чи­ко­ва «фе­тю­ко­м», по­сколь­ку «с­ло­во обид­ное для муж­чи­ны, про­ис­хо­дит от Ѳ, бук­вы, по­чи­та­е­мой неко­то­ры­ми непри­лич­но­ю».

Она ис­поль­зо­ва­лась пре­иму­ще­ствен­но в сло­вах ино­стран­но­го про­ис­хож­де­ния, осо­бен­но гре­че­ских, и вос­при­ни­ма­лась как чу­же­род­ный, ар­ха­ич­ный знак в рус­ском пись­ме. «Фи­та» при­шла из гре­че­ско­го язы­ка и ис­поль­зо­ва­лась в та­ких сло­вах, как «Аѳи­ны» (Афи­ны), «Ти­моѳей» (Ти­мо­фей), «риѳ­ма» (риф­ма). До XVIII века стро­гих пра­вил её упо­треб­ле­ния не су­ще­ство­ва­ло.

Пётр I по­на­ча­лу даже от­ме­нил кон­ку­ри­ру­ю­щую бук­ву «фер­т», оста­вив «фи­ту» един­ствен­ным спо­со­бом пе­ре­да­чи зву­ка [ф]. Од­на­ко в 1710 году раз­ли­чия вос­ста­но­ви­ли и на­ча­лось дол­гое со­пер­ни­че­ство двух букв. И де­ся­те­рич­ное (І) — циф­ра и бук­ва од­но­вре­мен­но Эта бук­ва на­зы­ва­лась «и­же­и» и обо­зна­ча­ла чис­ло 10. До 1918 года звук [и] мог­ли пе­ре­да­вать сра­зу три бук­вы: обыч­ная «и» («и вось­ме­рич­но­е»), І («и де­ся­те­рич­но­е») и Ѵ («и­жи­ца»).

Бук­ву «І» пи­са­ли пе­ред глас­ны­ми и «й»: ис­торія, рус­скій, Іе­ру­са­лимъ, «Ев­генiй ОнѢ­гинъ». В неко­то­рых слу­ча­ях она обо­зна­ча­ла звук [й], на­при­мер, меж­ду глас­ны­ми: маіоръ. До ре­фор­мы 1918 года раз­ли­ча­лись два сло­ва: «миръ» (по­кой, от­сут­ствие вой­ны) и «мiръ» (все­лен­ная, об­ще­ство). Утра­та это­го раз­ли­чия при­ве­ла к по­те­ре важ­ных смыс­ло­вых ню­ан­сов.

Вы­ра­же­ние «Ми­ру — мир!» в до­ре­во­лю­ци­он­ном на­пи­са­нии чи­та­лось как «Мi­ру — миръ!», то есть «В­се­лен­ной — по­кой!» Ижи­ца (Ѵ) — по­след­няя в строю «И­жи­ца» за­ни­ма­ла по­след­нее ме­сто в ал­фа­ви­те и сво­им на­чер­та­ни­ем дей­стви­тель­но на­по­ми­на­ла роз­ги. «Про­пи­сать ижи­цу» озна­ча­ло вы­по­роть, на­ка­зать. Эта бук­ва име­ла слож­ную судь­бу: её неод­но­крат­но ис­клю­ча­ли и воз­вра­ща­ли.

Ис­то­рия этой бук­вы на­по­ми­на­ет ма­ят­ник. Пётр I убрал «и­жи­цу» в 1708 году, в 1710 году вос­ста­но­вил. В 1735 году её упразд­ни­ли, что­бы вер­нуть в 1758. За­тем по­сле­до­вал но­вый ви­ток: ис­клю­че­ние в 1799 году и вос­ста­нов­ле­ние в 1802. К 1857 году вновь про­зву­ча­ло пред­ло­же­ние о её лик­ви­да­ции, но на этот раз ини­ци­а­ти­ва оста­лась без вни­ма­ния: к тому мо­мен­ту бук­ва на­столь­ко вы­шла из упо­треб­ле­ния, что борь­ба с ней ка­за­лась бес­смыс­лен­ной.

К на­ча­лу XX века она встре­ча­лась лишь в немно­гих сло­вах: мѵро, сѵ­нодъ, ѵпо­стась. В де­кре­те Сов­нар­ко­ма от 10 ок­тяб­ря 1918 года эта бук­ва даже не упо­ми­на­ет­ся. Ер (Ъ) — по­след­ний из­гнан­ник Твёр­дый знак, или «ер», дол­го слу­жил в рус­ском пись­ме для обо­зна­че­ния твёр­до­сти преды­ду­ще­го со­глас­но­го и как ко­неч­ный знак слов (на­при­мер, миръ, съездъ).

В цер­ков­но­сла­вян­ской ор­фо­гра­фии он ис­поль­зо­вал­ся в ка­че­стве раз­де­ли­тель­но­го зна­ка пе­ред глас­ны­ми бук­ва­ми, вклю­чая йо­ти­ро­ван­ные: неъсть, подъ­я­тие, съѣсть. По­сте­пен­но фо­не­ти­че­ская необ­хо­ди­мость в этом зву­ке от­па­ла: твёр­дость со­глас­ных фик­си­ро­ва­лась са­ми­ми со­глас­ны­ми, а раз­де­ли­тель­ная роль смяг­ча­лась ме­ха­ни­кой пись­ма. Тем не ме­нее «ер» оста­вал­ся обя­за­тель­ным за­вер­ша­ю­щим зна­ком по­чти во всех сло­вах.

Де­крет Сов­нар­ко­ма от 10 ок­тяб­ря 1918 года от­ме­нил «ер» как знак на кон­це сло­ва, объ­явив его «не­упра­во­мо­чен­ным ли­те­ро­м» и пред­пи­сав пе­ча­тать сло­ва с со­хра­не­ни­ем раз­де­ли­тель­но­го «ъ» толь­ко пе­ред «е», «ю», «я» (на­при­мер, подъ­езд). С это­го мо­мен­та твёр­дый знак ис­чез из окон­ча­ний слов, что со­кра­ти­ло ко­ли­че­ство ли­тер сра­зу на несколь­ко со­тен мил­ли­о­нов при пе­ча­ти мас­со­вых из­да­ний. Ерь (Ь) — бук­ва-тень Если судь­ба твёр­до­го зна­ка («е­ра») — это ис­то­рия гром­ко­го из­гна­ния, то судь­ба «е­ря», или мяг­ко­го зна­ка куда тонь­ше.

Это ис­то­рия ме­та­мор­фо­зы: из пол­но­цен­ной глас­ной бук­вы он пре­вра­тил­ся в без­глас­ный знак. В древ­но­сти «ерь» обо­зна­чал крат­кий глас­ный звук [ĭ], по­хо­жий на очень ослаб­лен­ное [и]. Он мог сто­ять в лю­бой по­зи­ции: в се­ре­дине сло­ва, как в «пь­съ» (пёс), или в кон­це, как в «день». Од­на­ко в ходе ис­то­ри­че­ско­го про­цес­са, из­вест­но­го как «па­де­ние ре­ду­ци­ро­ван­ны­х» (XII–XIII вв.

), этот сла­бый звук в опре­де­лён­ных по­зи­ци­ях пе­ре­стал про­из­но­сить­ся. Но, в от­ли­чие от «е­ра», ко­то­рый на кон­це слов стал со­всем ненуж­ным и был от­ту­да из­гнан ре­фор­мой 1918 года, «ерь» на­шёл себе но­вую роль. Он не ис­чез, а пе­ре­ро­дил­ся, став грам­ма­ти­че­ским зна­ком мяг­ко­сти пред­ше­ству­ю­ще­го со­глас­но­го. Так, из быв­ше­го глас­но­го зву­ка ро­дил­ся один из глав­ных ин­стру­мен­тов рус­ской фо­не­ти­ки, ко­то­рый мы ис­поль­зу­ем до сих пор, что­бы от­ли­чать «мел» от «ме­ли», а «у­гол» — от «уг­ля».

За­бы­тые пред­ки: но­со­вые глас­ные и гре­че­ские «го­сти» Юс ма­лый (Ѧ) и юс боль­шой (Ѫ) «Ю­сы» обо­зна­ча­ли но­со­вые глас­ные зву­ки, про­из­но­сив­ши­е­ся «в нос», как во фран­цуз­ском язы­ке. «Юс боль­шой» зву­чал как но­со­вое [о̃], «юс ма­лый» — как но­со­вое [ɛ̃]. В древ­не­рус­ском язы­ке но­со­вые глас­ные ис­чез­ли уже в X веке.

«Юс боль­шой» стал про­из­но­сить­ся как [у], «юс ма­лый» — как [а] по­сле мяг­ко­го со­глас­но­го. С се­ре­ди­ны XII века «юс боль­шой» окон­ча­тель­но ис­чез из рус­ско­го пись­ма, а «юс ма­лый» про­су­ще­ство­вал до XVII века. Ин­те­рес­но, что со­вре­мен­ная бук­ва «я» про­изо­шла имен­но от ско­ро­пис­но­го кур­сив­но­го на­чер­та­ния «ма­ло­го юса».

С се­ре­ди­ны XVI века Ѧ в ру­ко­пи­сях встре­ча­ет­ся уже в виде бук­вы «я». Под вли­я­ни­ем бег­ло­го кур­сив­но­го пись­ма кон­тур бук­вы транс­фор­ми­ро­вал­ся: ле­вая нож­ка была утра­че­на, а фи­гу­ра при­об­ре­ла на­клон по ча­со­вой стрел­ке. Зело (Ѕ) — «з­ла­я» бук­ва Бук­ву «зе­ло» счи­та­ли «з­лой», по­сколь­ку с неё на­чи­на­лись сло­ва «з­лой», «з­мѢй», «звѣз­да», «зе­лье».

В древне­сла­вян­ском язы­ке «зе­ло» озна­ча­ло «о­чень» или «силь­но». Пер­во­на­чаль­но «зе­ло» и обыч­ная «з» обо­зна­ча­ли раз­ные зву­ки: «з» — звук [з], а «зе­ло» — со­че­та­ние [дз]. Ко­гда звук [дз] ис­чез из рус­ской речи, «зе­ло» ста­ла дуб­ли­ро­вать обыч­ную «з». В 1735 году Ака­де­мия наук ис­клю­чи­ла эту бук­ву как из­бы­точ­ную.

Гре­че­ские «на­след­ни­ки» Из гре­че­ско­го ал­фа­ви­та в ки­рил­ли­цу по­па­ли бук­вы «о­ме­га» (Ѡ), «к­си» (Ѯ), «п­си» (Ѱ) и «коп­па» (Ҁ). Они ис­поль­зо­ва­лись в ос­нов­ном в за­им­ство­ван­ных сло­вах цер­ков­но­го ха­рак­те­ра (ѱа­ломъ ― пса­лом, ѯе­носъ — ксе­нос, чу­жой) и для за­пи­си чи­сел («к­си» — 60, «коп­па» ― 90, «п­си» — 700, «о­ме­га» — 800). Пет­ров­ская ре­фор­ма из­ба­ви­лась от боль­шин­ства этих «го­стей», оста­вив в граж­дан­ском ал­фа­ви­те толь­ко са­мые необ­хо­ди­мые бук­вы.

Ре­фор­ма­то­ры и их мо­ти­вы Пётр I — пер­вый во всём Пет­ров­ская ре­фор­ма 1708–1710 го­дов име­ла преж­де все­го прак­ти­че­ские цели. Им­пе­ра­тор стре­мил­ся при­бли­зить рус­скую кни­гу к ев­ро­пей­ским об­раз­цам и упро­стить про­цесс кни­го­пе­ча­та­ния. Слож­ные над­строч­ные зна­ки цер­ков­но­сла­вян­ско­го пись­ма ме­ша­ли раз­ви­тию ти­по­граф­ско­го дела.

Пётр лич­но участ­во­вал в со­зда­нии но­во­го «граж­дан­ско­го» шриф­та. В ян­ва­ре 1707 года по его эс­ки­зам ин­же­нер Ку­лен­бах из­го­то­вил ри­сун­ки букв, ко­то­рые от­пра­ви­ли в Ам­стер­дам для ли­тья шриф­тов. Пер­вая кни­га с но­вым шриф­том — «Гео­мет­риа сла­вен­ски зем­ле­ме­ри­е» — вы­шла в мар­те 1708 года. В ре­зуль­та­те ре­фор­мы ко­ли­че­ство букв со­кра­ти­лось с 46 до 38.

Была упразд­не­на си­сте­ма над­строч­ных зна­ков, пе­ре­смот­ре­ны пра­ви­ла уда­ре­ний и зна­ков пре­пи­на­ния. Ду­хо­вен­ство ока­зы­ва­ло со­про­тив­ле­ние но­во­вве­де­ни­ям, по­это­му Пет­ру при­шлось пой­ти на ком­про­мис­сы: в ито­го­вой вер­сии шриф­та 1710 года были воз­вра­ще­ны бук­вы, необ­хо­ди­мые для пе­ча­ти цер­ков­ных книг, ― «и­жи­ца» (Ѵ) и «о­ме­га» (Ѡ). Так­же были воз­вра­ще­ны «фер­т» (Ф) и «зем­ля» (З), ко­то­рые из­на­чаль­но пла­ни­ро­ва­лось за­ме­нить на «фи­ту» (Ѳ) и «зе­ло» (Ѕ), ― та­кое но­во­вве­де­ние по­ка­за­лось со­вре­мен­ни­кам слиш­ком неудоб­ным и непри­выч­ным.

Учё­ные-линг­ви­сты на­ча­ла XX века В 1904 году при Им­пе­ра­тор­ской ака­де­мии наук была со­зда­на Ор­фо­гра­фи­че­ская ко­мис­сия под фор­маль­ным пред­се­да­тель­ством ве­ли­ко­го кня­зя Кон­стан­ти­на Кон­стан­ти­но­ви­ча Ро­ма­но­ва. В неё во­шли вы­да­ю­щи­е­ся фи­ло­ло­ги: Алек­сей Шах­ма­тов, Иван Бо­ду­эн де Кур­те­нэ, Алек­сей Со­бо­лев­ский, Фи­липп Фор­ту­на­тов. Ко­мис­сия ру­ко­вод­ство­ва­лась на­уч­ны­ми прин­ци­па­ми, мно­гие из ко­то­рых опи­ра­лись на идеи фор­ту­на­тов­ской линг­ви­сти­че­ской шко­лы.

Пред­ла­га­лось из­ба­вить­ся от букв-дуб­ле­тов, упро­стить пра­ви­ла пра­во­пи­са­ния и «о­сво­бо­дить шко­лу от непро­из­во­ди­тель­но­го тру­да». В мае 1904 года был опуб­ли­ко­ван пер­вый про­ект ре­фор­мы. Окон­ча­тель­ный про­ект был го­тов к 1912 году, од­на­ко он встре­тил оже­сто­чён­ное со­про­тив­ле­ние кон­сер­ва­тив­ной об­ще­ствен­но­сти.

Осо­бен­но про­те­сто­ва­ли пи­са­те­ли и по­эты, ко­то­рых ре­фор­ма ли­ша­ла мно­гих вы­ра­зи­тель­ных средств. Из-за это­го со­про­тив­ле­ния и на­чав­шей­ся Пер­вой ми­ро­вой вой­ны внед­ре­ние ре­фор­мы было за­мо­ро­же­но. Ре­во­лю­ци­он­ное ре­ше­ние 1917–1918 го­дов Вре­мен­ное пра­ви­тель­ство по­пы­та­лось про­ве­сти ре­фор­му 11 мая 1917 года, из­дав ре­ко­мен­да­тель­ные «По­ста­нов­ле­ния со­ве­ща­ния по во­про­су об упро­ще­нии рус­ско­го пра­во­пи­са­ни­я».

Од­на­ко без цен­тра­ли­зо­ван­ных мер воз­дей­ствия ре­фор­ма бук­со­ва­ла. Боль­ше­ви­ки ре­ши­ли во­прос ра­ди­каль­но: 5 ян­ва­ря 1918 года был из­дан пер­вый де­крет о но­вом пра­во­пи­са­нии для школ. Но глав­ным стал де­крет Сов­нар­ко­ма от 10 ок­тяб­ря 1918 года «О вве­де­нии но­вой ор­фо­гра­фи­и». От­каз от «цар­ских» букв сим­во­ли­зи­ро­вал раз­рыв со ста­рым ми­ром.

Этот де­крет обя­зал все из­да­ния с 15 ок­тяб­ря 1918 года пе­ча­тать­ся по но­вым пра­ви­лам. Для уско­ре­ния про­цес­са из ти­по­гра­фий ста­ли изы­мать ли­те­ры ис­клю­чён­ных букв. До­хо­ди­ло до край­но­стей: изъ­яли и все твёр­дые зна­ки, так что сло­ва типа «съезд» при­хо­ди­лось пе­ча­тать как «с’езд». Неожи­дан­ные по­след­ствия: по­те­ри и при­об­ре­те­ния Что по­те­ря­ли Утра­та ста­рых букв ли­ши­ла рус­ский язык важ­ных смыс­ло­вых раз­ли­чий.

Ис­чез­ла воз­мож­ность раз­ли­чать на пись­ме сло­ва «миръ» (по­кой) и «мiръ» (все­лен­ная), «ле­чу» (ле­чить) и «лѣ­чу» (ле­теть). По­те­ря­лась эти­мо­ло­ги­че­ская про­зрач­ность мно­гих слов. Ста­рые бук­вы ука­зы­ва­ли на про­ис­хож­де­ние сло­ва. «Ять» ча­сто был на ме­сте древ­не­го зву­ка, «фи­та» без­оши­боч­но вы­да­ва­ла гре­че­ские кор­ни.

Связь с цер­ков­но­сла­вян­ской тра­ди­ци­ей ослаб­ла, что за­труд­ни­ло по­ни­ма­ние клас­си­че­ской ли­те­ра­ту­ры и ду­хов­ных тек­стов. Та­кие вы­ра­же­ния, как «од­ним ми­ром ма­за­ны» (име­лось в виду «ми­ро­мъ» — миро, свя­щен­ное мас­ло), ста­ли непо­нят­ны­ми. Что при­об­ре­ли Ре­фор­ма зна­чи­тель­но упро­сти­ла обу­че­ние гра­мо­те. Но­вая ор­фо­гра­фия точ­нее со­от­вет­ство­ва­ла зву­ко­во­му строю рус­ско­го язы­ка.

Ис­чез­ли пра­ви­ла, ко­то­рые нуж­но было про­сто зуб­рить, не по­ни­мая ло­ги­ки. По под­счё­там со­вре­мен­ни­ков, толь­ко за счёт упразд­не­ния «е­ра» (ъ) со­кра­ща­лась при­мер­но одна трид­ца­тая часть тек­ста — су­ще­ствен­ная эко­но­мия для мас­со­вых из­да­ний. Тех­ни­че­ское удоб­ство кни­го­пе­ча­та­ния воз­рос­ло мно­го­крат­но. Жи­вые сле­ды мёрт­вых букв Утра­чен­ные бук­вы не ис­чез­ли бес­след­но.

Они со­хра­ни­лись в цер­ков­но­сла­вян­ских текстах, ко­то­рые до сих пор ис­поль­зу­ют­ся в бо­го­слу­же­нии. В пра­во­слав­ных хра­мах мож­но уви­деть над­пи­си с «я­те­м», «фи­той», «и­жи­цей». Со­вре­мен­ная ре­кла­ма и ди­зайн ча­сто ис­поль­зу­ют ста­рые бук­вы для со­зда­ния «и­сто­ри­че­ско­го» ко­ло­ри­та (кафе «Пуш­кинъ» и «Ка­ба­къ»). На­уч­ные пуб­ли­ка­ции по ис­то­рии рус­ско­го язы­ка так­же вос­про­из­во­дят тек­сты в до­ре­фор­мен­ной ор­фо­гра­фии.

Мно­гие соб­ствен­ные име­на гре­че­ско­го про­ис­хож­де­ния ко­гда-то пи­са­лись че­рез фиту: «Ѳе­одоръ» (Фё­дор), «Ѳекла» (Фёк­ла), «Аѳа­на­сій» (Афа­на­сий). Эта же ис­то­рия за­пе­чат­ле­на на гео­гра­фи­че­ских кар­тах. На­при­мер, го­род Аѳи­ны в до­ре­во­лю­ци­он­ных из­да­ни­ях и пу­те­во­ди­те­лях пи­сал­ся че­рез «фи­ту», что пря­мо ука­зы­ва­ло на его гре­че­ское про­ис­хож­де­ние и ори­ги­наль­ное на­зва­ние Ἀθῆναι (Athinai).

По­сле ре­фор­мы на­пи­са­ние из­ме­ни­лось на со­вре­мен­ное — Афи­ны. Язык — это жи­вой ор­га­низм, и то, что пе­ре­ста­ёт быть нуж­ным, есте­ствен­ным об­ра­зом от­ми­ра­ет. Три­на­дцать утра­чен­ных букв рус­ско­го ал­фа­ви­та про­шли дол­гий путь от свя­щен­ных сим­во­лов до прак­ти­че­ских по­мех. Ис­то­рия рус­ской ор­фо­гра­фии де­мон­стри­ру­ет веч­ное про­ти­во­ре­чие меж­ду тра­ди­ци­ей и удоб­ством.

Каж­дая ре­фор­ма — это ком­про­мисс меж­ду важ­но­стью со­хра­не­ния куль­тур­но­го на­сле­дия и тре­бо­ва­ни­я­ми вре­ме­ни. Утра­чен­ные бук­вы на­по­ми­на­ют нам: язык при­над­ле­жит не учё­ным или пи­са­те­лям, а на­ро­ду, ко­то­рый на нём го­во­рит. Имен­но но­си­те­ли язы­ка в ко­неч­ном счё­те ре­ша­ют судь­бу каж­дой бук­вы, каж­до­го сло­ва, каж­до­го пра­ви­ла.

Цена лю­бо­го про­грес­са — утра­та чего-то ста­ро­го. Во­прос лишь в том, сто­ит ли но­вое при­об­ре­те­ние по­те­рян­но­го со­кро­ви­ща.