Неожиданные хобби русских классиков: чем на самом деле увлекались Гоголь, Толстой и Чехов

Хоб­би рус­ских клас­си­ков — это не про­сто при­чу­да или спо­соб убить вре­мя. Это за­шиф­ро­ван­ный ключ к их лич­но­сти, тай­ный ис­точ­ник вдох­но­ве­ния и по­рой неожи­дан­ное от­ра­же­ние их ве­ли­ких тек­стов. Увле­че­ния рас­кры­ва­ют нам Го­го­ля не как ми­сти­ка, а как со­сре­до­то­чен­но­го ма­сте­ра-ру­ко­дель­ни­ка, а Тол­сто­го — не как про­по­вед­ни­ка, а как че­ло­ве­ка, ищу­ще­го ис­ти­ну в про­стом фи­зи­че­ском тру­де.

Да­вай­те за­гля­нем за ку­ли­сы их твор­че­ства и по­смот­рим, чем жили ве­ли­кие пи­са­те­ли, ко­гда оста­ва­лись на­едине с со­бой. Ни­ко­лай Ва­си­лье­вич Го­голь: ти­хий ге­ний вы­шив­ки и вя­за­ния Если бы мы со­ста­ви­ли порт­рет Ни­ко­лая Ва­си­лье­ви­ча Го­го­ля ис­клю­чи­тель­но по его про­из­ве­де­ни­ям, пе­ред нами пред­стал бы мрач­ный, ми­сти­че­ский ге­ний, одер­жи­мый об­ра­за­ми зла и сме­ха. На са­мом же деле Ни­ко­лай Ва­си­лье­вич был ис­кус­ным ру­ко­дель­ни­ком.

По вос­по­ми­на­ни­ям со­вре­мен­ни­ков, он с увле­че­ни­ем вя­зал на спи­цах шар­фы, кро­ил сёст­рам пла­тья, вы­ши­вал плат­ки и даже ткал по­я­са. Ли­те­ра­тор Па­вел Ан­нен­ков вспо­ми­нал, как за­стал пи­са­те­ля за вя­за­ни­ем: «Во­об­ще у Го­го­ля была неко­то­рая страсть к ру­ко­де­льям: с при­бли­же­ни­ем лета он на­чи­нал вы­кра­и­вать для себя шей­ные плат­ки из ки­сеи и ба­ти­ста, под­пус­кать жи­ле­ты па несколь­ко ли­ний ниже и проч., и за­ни­мал­ся этим де­лом весь­ма се­рьез­но».

Для Го­го­ля это не было чу­да­че­ством. Мо­но­тон­ная, тре­бу­ю­щая со­сре­до­то­чен­но­сти ра­бо­та по­мо­га­ла ему со­брать­ся с мыс­ля­ми, упо­ря­до­чить хаос идей и, воз­мож­но, от­влечь­ся от тех са­мых «мон­стро­в», ко­то­рых он вы­пус­кал на стра­ни­цы сво­их книг. В этом кро­пот­ли­вом тру­де был свой те­ра­пев­ти­че­ский эф­фект: сте­жок за стеж­ком, пет­ля за пет­лёй — так рож­да­лась не толь­ко вещь, но и внут­рен­няя гар­мо­ния.

Ми­ха­ил Юрье­вич Лер­мон­тов: по­э­зия в ак­ва­ре­ли Мно­гие зна­ют Ми­ха­и­ла Юрье­ви­ча Лер­мон­то­ва как ве­ли­чай­ше­го по­эта и про­за­и­ка сво­е­го вре­ме­ни, но немно­гие пом­нят, что его ху­до­же­ствен­ный та­лант был столь же си­лён, как и ли­те­ра­тур­ный. Для Лер­мон­то­ва жи­во­пись ста­ла вто­рым язы­ком — от­ра­же­ни­ем внут­рен­не­го мира, ко­то­рый он не все­гда вы­ра­жал сло­вом. Он ма­стер­ски вла­дел не толь­ко пе­ром, но и ки­стью, со­зда­вая ак­ва­ре­ли, ри­сун­ки пе­ром и мас­лом, а так­же мно­го­чис­лен­ные за­ри­сов­ки в по­ход­ных аль­бо­мах.

В его ра­бо­тах, хра­ня­щих­ся, на­при­мер, в Го­су­дар­ствен­ном ли­те­ра­тур­ном му­зее, пре­об­ла­да­ют гор­ные пей­за­жи Кав­ка­за, порт­ре­ты, ба­таль­ные сце­ны и ав­то­порт­ре­ты. Эти кар­ти­ны, пол­ные тре­во­ги, оди­но­че­ства и су­ро­вой кра­со­ты, нераз­рыв­но свя­за­ны с его по­э­зи­ей. Как от­ме­чал ли­те­ра­ту­ро­вед Ирак­лий Ан­д­ро­ни­ков, Лер­мон­тов­ские ри­сун­ки — это не про­сто ил­лю­стра­ции к его тек­стам, а па­рал­лель­ный вид твор­че­ства.

Оди­но­кие фи­гу­ры на фоне ве­ли­че­ствен­ных гор, бур­ные реки, виды Пя­ти­гор­ска и Ти­фли­са — всё это на­пол­не­но той же ро­ман­ти­че­ской тос­кой и ощу­ще­ни­ем тра­ги­че­ской кра­со­ты мира, что и его сти­хи. Лер­мон­тов-ху­дож­ник так же то­чен в де­та­лях и так же глу­бо­ко чув­ству­ет при­ро­ду, как и Лер­мон­тов-поэт. Его кар­ти­ны — это за­стыв­шие «сти­хо­тво­ре­ния в крас­ках», где Кав­каз ста­но­вит­ся не про­сто ме­стом дей­ствия, а пол­но­прав­ным ге­ро­ем, от­ра­жа­ю­щим бурю в душе ав­то­ра.

Иван Сер­ге­е­вич Тур­ге­нев: шах­ма­ты и охо­та Про охо­ту вы, ко­неч­но же, зна­е­те. Но вот про его увле­че­ние шах­ма­та­ми вспо­ми­на­ют ред­ко. А ведь Иван Сер­ге­е­вич Тур­ге­нев со­че­тал в себе два, ка­за­лось бы, про­ти­во­по­лож­ных увле­че­ния: азарт­ную, пол­ную дви­же­ния охо­ту и тихую, ин­тел­лек­ту­аль­ную бит­ву за шах­мат­ной до­с­кой.

Охо­та для него была не про­сто спор­том, а фор­мой сли­я­ния с при­ро­дой, ко­то­рую он так тон­ко опи­сал в «За­пис­ках охот­ни­ка». Он был страст­ным кол­лек­ци­о­не­ром ру­жей и мог ча­са­ми бро­дить по ле­сам, на­блю­дая за жиз­нью птиц и зве­рей. Охо­та ста­ла для него спо­со­бом фи­зи­че­ски слить­ся с той сре­дой, ко­то­рая да­ва­ла ма­те­ри­ал для его ли­ри­че­ских про­из­ве­де­ний.

В то же вре­мя Тур­ге­нев был силь­ным шах­ма­ти­стом. Он участ­во­вал в меж­ду­на­род­ных тур­ни­рах, на­при­мер, в па­риж­ском кафе «Ре­жан­с», а его пар­тии ана­ли­зи­ро­ва­лись в шах­мат­ных жур­на­лах. Иг­рал он и с Тол­стым, и с дру­ги­ми ли­те­ра­то­ра­ми. Игра в шах­ма­ты тре­бо­ва­ла от него той же вы­держ­ки, стра­те­ги­че­ско­го мыш­ле­ния и уме­ния про­счи­ты­вать ходы на­пе­рёд, что и со­зда­ние слож­ной струк­ту­ры ро­ма­на.

Для Тур­ге­не­ва и охо­та, и шах­ма­ты были спо­со­ба­ми по­зна­ния мира: че­рез ин­стинкт и ин­тел­лект. Лев Ни­ко­ла­е­вич Тол­стой: ис­ти­на в про­стом тру­де Лев Ни­ко­ла­е­вич Тол­стой на опре­де­лен­ном эта­пе сво­ей жиз­ни про­воз­гла­сил необ­хо­ди­мость фи­зи­че­ско­го тру­да как мо­раль­но­го и фи­ло­соф­ско­го им­пе­ра­ти­ва. Его хоб­би — это не про­сто увле­че­ния, а ма­ни­фе­ста­ция его идеи жиз­ни в гар­мо­нии с при­ро­дой.

Он с упо­е­ни­ем па­хал зем­лю, ко­сил тра­ву, ин­те­ре­со­вал­ся клад­кой пе­чей. В 1880-х го­дах, сле­дуя сво­им эти­че­ским прин­ци­пам, Тол­стой на­учил­ся шить са­по­ги. Он де­лал их не толь­ко для себя, но и для чле­нов се­мьи, а од­наж­ды из­го­то­вил пару для по­эта Афа­на­сия Фета. Этот факт под­твер­жда­ет­ся, на­при­мер, в днев­ни­ках его жены, Со­фьи Ан­дре­ев­ны Тол­стой, и мно­го­чис­лен­ных вос­по­ми­на­ни­ях со­вре­мен­ни­ков.

Так­же Тол­стой увле­кал­ся ре­мон­том ме­бе­ли, плот­ниц­ки­ми ра­бо­та­ми и, что уди­ви­тель­но для его воз­рас­та, пла­ва­ни­ем и ез­дой на ве­ло­си­пе­де. «Фи­зи­че­ский труд не толь­ко не ис­клю­ча­ет воз­мож­ность ум­ствен­ной де­я­тель­но­сти, не толь­ко улуч­ша­ет ее до­сто­ин­ство, но по­ощ­ря­ет ее» — это ощу­ще­ние цен­но­сти фи­зи­че­ской ра­бо­ты и кон­так­та с ма­те­ри­аль­ным ми­ром было ос­но­вой его позд­не­го ми­ро­воз­зре­ния. Для Тол­сто­го руч­ной труд был спо­со­бом из­бе­жать ду­хов­но­го раз­ла­да, со­хра­нить яс­ность ума и об­ре­сти сми­ре­ние.

Он ве­рил, что, со­зда­вая нечто по­лез­ное, а не толь­ко эфе­мер­ные сло­ва, он при­бли­жа­ет­ся к иде­а­лу про­стой, пра­вед­ной жиз­ни, ко­то­рую вос­пе­вал в сво­их фи­ло­соф­ских трак­та­тах. Ан­тон Пав­ло­вич Че­хов: сад как спа­се­ние «Ес­ли бы не ли­те­ра­ту­ра, я мог бы стать са­дов­ни­ко­м» , — как-то при­знал­ся Ан­тон Пав­ло­вич Че­хов. Это было его глав­ное «ле­кар­ство» от по­все­днев­но­сти и спо­соб ле­че­ния соб­ствен­но­го пес­си­миз­ма.

В его пись­мах опи­са­ния сада встре­ча­ют­ся не реже, чем рас­суж­де­ния о ли­те­ра­ту­ре. Сад для Че­хо­ва был не про­сто увле­че­ни­ем, это была его мо­дель иде­аль­но­го мира, где кра­со­та и гар­мо­ния, со­здан­ные че­ло­ве­че­ски­ми ру­ка­ми, по­беж­да­ют хаос. Его при­стра­стие к при­ро­де про­яви­лось в пол­ной мере в усадь­бе Ме­ли­хо­во, а за­тем в его ял­тин­ском доме — «Бе­лой да­че».

В Ялте, в су­хом крым­ском кли­ма­те, Че­хов с эн­ту­зи­аз­мом пре­вра­тил пу­стын­ный уча­сток в цве­ту­щий сад. Он лич­но вы­са­жи­вал де­ре­вья (виш­ню, пер­си­ки, мин­даль, ки­па­ри­сы) и ред­кие цве­ты, о чем сви­де­тель­ству­ет его пе­ре­пис­ка. В пись­ме к Н. А. Лей­ки­ну от 2 июля 1898 года он де­лит­ся сво­и­ми са­до­вы­ми за­бо­та­ми и ра­до­стя­ми: «Хо­зяй­ством за­ни­ма­ем­ся, но бур­жу­аз­но; ни­че­го осо­бен­но­го и в об­щем мало ин­те­рес­но­го.

Мно­го огур­цов, мно­го фрук­тов, но мало роз. В этом году я вер­нул­ся до­мой в мае и об­ре­зал розы позд­но; мно­гие из них за­хи­ре­ли. Те­перь при­дет­ся са­жать но­вы­е». Для Че­хо­ва, ко­то­рый ча­сто пи­сал о хруп­ко­сти жиз­ни и рав­но­ду­шии при­ро­ды, со­зда­ние сада было ак­том со­зи­да­ния и на­деж­ды. Са­до­вод­ство, как и ме­ди­ци­на, да­ва­ло ему воз­мож­ность на­блю­дать рост, жизнь и кра­со­ту, от­вле­ка­ясь от че­ло­ве­че­ских драм, ко­то­рые он опи­сы­вал в сво­их пье­сах и рас­ска­зах.

Кон­стан­тин Дмит­ри­е­вич Баль­монт: кол­лек­ци­о­нер оскол­ков мира Для по­эта-сим­во­ли­ста Кон­стан­ти­на Дмит­ри­е­ви­ча Баль­мон­та, чья жизнь была непре­рыв­ной це­пью эк­зо­ти­че­ских пу­те­ше­ствий, кол­лек­ци­о­ни­ро­ва­ние ста­ло про­дол­же­ни­ем его по­э­ти­че­ско­го стрем­ле­ния к пре­крас­но­му и та­ин­ствен­но­му. Он не про­сто со­би­рал вещи, он со­би­рал фраг­мен­ты все­лен­ной. Баль­монт с юных лет увле­кал­ся кол­лек­ци­о­ни­ро­ва­ни­ем ми­не­ра­лов, ра­ко­вин и мо­нет.

С воз­рас­том этот ин­те­рес не ис­чез, он при­во­зил но­вые экс­по­на­ты из сво­их мно­го­чис­лен­ных по­ез­док по Егип­ту, Ав­стра­лии, Мек­си­ке, Оке­а­нии. Его кол­лек­ции от­ра­жа­ли его пан­те­и­сти­че­ское ми­ро­воз­зре­ние, в ко­то­ром каж­дый объ­ект при­ро­ды или ис­то­рии за­клю­чал в себе по­э­ти­че­ский смысл. Он вос­при­ни­мал кол­лек­ци­о­ни­ро­ва­ние не как мер­кан­тиль­ный акт, а как по­пыт­ку охва­тить мир в его мно­го­об­ра­зии.

В ав­то­био­гра­фи­че­ской про­зе, а так­же в пись­мах к дру­зьям-по­этам Баль­монт опи­сы­вал свои на­ход­ки с по­чти ре­ли­ги­оз­ным тре­пе­том, на­хо­дя в узо­ре ра­ко­ви­ны или блес­ке ми­не­ра­ла вдох­но­ве­ние для сво­их сти­хов. Это хоб­би поз­во­ля­ло ма­сте­ру ощу­щать связь с глу­бин­ной, до­че­ло­ве­че­ской ис­то­ри­ей мира, что иде­аль­но со­че­та­лось с его сим­во­лист­ским ме­то­дом. Мак­сим Горь­кий (Алек­сей Пеш­ков): фи­ло­со­фия нэц­ке Мак­сим Горь­кий, пи­са­тель, ко­то­ро­го слож­но за­по­до­зрить в тон­ком эс­тет­стве, имел необык­но­вен­ное при­стра­стие: кол­лек­ци­о­ни­ро­ва­ние япон­ских фи­гу­рок нэц­ке.

Эти кро­шеч­ные ста­ту­эт­ки из сло­но­вой ко­сти или де­ре­ва, изоб­ра­жа­ю­щие бож­ков, лю­дей, жи­вот­ных, были для него не про­сто пред­ме­та­ми ис­кус­ства. Он ви­дел в них во­пло­ще­ние на­род­ной муд­ро­сти и та­лан­та. Свою кол­лек­цию он на­чал со­би­рать в на­ча­ле XX века, на­хо­дясь в ссыл­ке на Ка­при. По дан­ным ис­кус­ство­ве­дов, кол­лек­ция Горь­ко­го была до­воль­но об­шир­ной и цен­ной.

По­сле смер­ти пи­са­те­ля она по­па­ла в Эр­ми­таж и дома-му­зеи име­ни ав­то­ра в Москве и Сор­рен­то. Для Горь­ко­го, вос­пе­вав­ше­го Че­ло­ве­ка с боль­шой бук­вы, эти фи­гур­ки из де­ре­ва и сло­но­вой ко­сти, ча­сто изоб­ра­жа­ю­щие труд или борь­бу, слу­жи­ли ис­точ­ни­ком вос­хи­ще­ния пе­ред ма­стер­ством и ду­хом про­сто­го, но та­лант­ли­во­го ре­мес­лен­ни­ка. Иван Алек­се­е­вич Бу­нин: фо­то­лю­би­тель и пче­ло­вод Но­бе­лев­ский ла­у­ре­ат Иван Алек­се­е­вич Бу­нин из­ве­стен преж­де все­го сво­ей спо­соб­но­стью фик­си­ро­вать мо­мент в сло­ве, но у него был и дру­гой ин­стру­мент для это­го — фо­то­гра­фия.

Бу­нин был од­ним из пер­вых рус­ских пи­са­те­лей, се­рьез­но увлёк­ших­ся лю­би­тель­ской фо­то­гра­фи­ей. Его сним­ки — это, по сути, ви­зу­аль­ные за­ри­сов­ки к его бу­ду­щей про­зе: пей­за­жи, порт­ре­ты жены Веры Ни­ко­ла­ев­ны и близ­ких, а так­же сце­ны де­ре­вен­ской жиз­ни. Эти фо­то­гра­фии, хра­ня­щи­е­ся се­год­ня в му­зе­ях, от­ра­жа­ют его взгляд на мир: чет­кий, но­сталь­ги­че­ский, сфо­ку­си­ро­ван­ный на де­та­лях усколь­за­ю­щей кра­со­ты.

Фо­то­ап­па­рат слу­жил для него сред­ством объ­ек­тив­ной фик­са­ции той Рос­сии, ко­то­рую он поз­же опла­ки­вал в эми­гра­ции. Вто­рой, бо­лее ред­кий, факт от­но­сит­ся к его жиз­ни в эми­гра­ции во Фран­ции, в го­ро­де Грасс. Там, по­ми­мо пи­са­тель­ства, он за­ни­мал­ся пче­ло­вод­ством. Как пи­сал сам Бу­нин в пись­мах 1920-х го­дов, у него была неболь­шая па­се­ка.

Это за­ня­тие, тре­бу­ю­щее вни­ма­ния и тер­пе­ния, поз­во­ля­ло ему со­хра­нить связь с рус­ской де­ре­вен­ской жиз­нью, слу­жив­шей неис­ся­ка­е­мым ис­точ­ни­ком его твор­че­ства. Кор­ней Ива­но­вич Чу­ков­ский: со­би­ра­тель об­раз­цов дет­ской речи Поэт, кри­тик и пе­ре­вод­чик Кор­ней Ива­но­вич Чу­ков­ский со­здал одно из уни­каль­ных хоб­би в ис­то­рии рус­ской ли­те­ра­ту­ры: он был со­би­ра­те­лем слов, а точ­нее, кол­лек­ци­о­не­ром дет­ских ого­во­рок и нео­ло­гиз­мов. Это при­стра­стие ста­ло ос­но­вой его зна­ме­ни­той кни­ги «От двух до пя­ти» (1928), ко­то­рая яв­ля­ет­ся не толь­ко ве­се­лым сбор­ни­ком дет­ских вы­ска­зы­ва­ний, но и се­рьез­ным линг­ви­сти­че­ским ис­сле­до­ва­ни­ем.

Чу­ков­ский со­би­рал, клас­си­фи­ци­ро­вал и ана­ли­зи­ро­вал, как дети в про­цес­се осво­е­ния язы­ка со­зда­ют но­вые сло­ва и грам­ма­ти­че­ские фор­мы, по­рой очень ло­гич­ные и вы­ра­зи­тель­ные. Из­вест­но, что пи­са­тель до кон­ца сво­их дней до­пол­нял кни­гу но­вы­ми при­ме­ра­ми. Это хоб­би было для Чу­ков­ско­го клю­чом к по­ни­ма­нию линг­ви­сти­че­ско­го ге­ния ре­бен­ка и слу­жи­ло ис­точ­ни­ком рифм, об­ра­зов и лек­си­ки для его соб­ствен­ных ска­зок, вклю­чая «Мой­до­ды­р» и «Ай­бо­ли­т».

Он до­ка­зал, что дет­ская речь — это не ошиб­ки, а мощ­ная твор­че­ская сила. Анна Ан­дре­ев­на Ах­ма­то­ва: в по­ис­ках утра­чен­но­го века Для Анны Ан­дре­ев­ны Ах­ма­то­вой, чье твор­че­ство было про­ни­за­но ощу­ще­ни­ем ис­то­рии и па­мя­ти, хоб­би ста­ло свое­об­раз­ной фор­мой об­ще­ния с про­шлым. Она была увле­чен­ным це­ни­те­лем и со­би­ра­те­лем ан­ти­ква­ри­а­та и ста­рин­ных ме­да­лей.

Это увле­че­ние не было про­дик­то­ва­но бо­гат­ством, чаще все­го это были скром­ные, но зна­чи­мые ар­те­фак­ты, свя­зан­ные с ис­то­ри­ей Санкт-Пе­тер­бур­га, Цар­ско­го Села и ее соб­ствен­ной дво­рян­ской ро­до­слов­ной. Ах­ма­то­ва со­би­ра­ла ста­рин­ные мо­не­ты, ме­да­ли, ста­рые из­да­ния книг и гра­вю­ры. По вос­по­ми­на­ни­ям ли­те­ра­ту­ро­ве­да Ли­дии Чу­ков­ской, это был спо­соб «вы­стро­ить» свое про­шлое, при­дать ося­за­е­мую фор­му ис­то­ри­че­ско­му вре­ме­ни.

Ее сти­хи ча­сто со­дер­жат об­ра­зы, на­ве­ян­ные ан­ти­квар­ны­ми пред­ме­та­ми. Кол­лек­ци­о­ни­ро­ва­ние поз­во­ля­ло ей, жив­шей в эпо­ху пе­ре­мен и раз­ру­ше­ний, со­хра­нять чув­ство непре­рыв­ной куль­тур­ной тра­ди­ции. Это хоб­би от­ра­жа­ло ее глу­бо­кую связь с пе­тер­бург­ской куль­ту­рой, ко­то­рая, несмот­ря на ре­во­лю­ции, про­дол­жа­ла су­ще­ство­вать в этих ма­лень­ких ста­рых ве­щах.

Ми­ха­ил Афа­на­сье­вич Бул­га­ков: тай­ны кры­ла­тых об­ра­зов В юно­сти бу­ду­щий ав­тор «Ма­сте­ра и Мар­га­ри­ты», Ми­ха­ил Афа­на­сье­вич Бул­га­ков, увле­кал­ся эн­то­мо­ло­ги­ей — кол­лек­ци­о­ни­ро­ва­ни­ем на­се­ко­мых, в осо­бен­но­сти ба­бо­чек. Эта страсть к кры­ла­тым со­зда­ни­ям и миру, скры­то­му от обы­ва­тель­ско­го гла­за, за­ро­ди­лась у него в Ки­е­ве. Из­вест­но, что в юно­сти Бул­га­ков имел об­шир­ную, ак­ку­рат­но оформ­лен­ную кол­лек­цию.

Хотя в его зре­лых про­из­ве­де­ни­ях нет пря­мых от­сы­лок к эн­то­мо­ло­гии, неко­то­рые ли­те­ра­ту­ро­ве­ды пред­по­ла­га­ют, что это увле­че­ние мог­ло под­со­зна­тель­но по­вли­ять на его об­ра­зы. В част­но­сти, об­раз Мар­га­ри­ты, ко­то­рая со­вер­ша­ет свои по­ле­ты и пре­вра­ще­ния, ча­сто рас­смат­ри­ва­ет­ся ис­сле­до­ва­те­ля­ми как ал­лю­зия на мир на­се­ко­мых, где пре­об­ра­же­ние (ме­та­мор­фо­за) и по­лет яв­ля­ют­ся цен­траль­ны­ми те­ма­ми. Эн­то­мо­ло­гия как на­у­ка о хруп­кой, но та­ин­ствен­ной жиз­ни, мог­ла укре­пить его склон­ность к со­зда­нию ми­сти­че­ских и фан­та­сти­че­ских сю­же­тов.

Вла­ди­мир Вла­ди­ми­ро­вич Ма­я­ков­ский: по­э­зия как ди­зайн Вла­ди­мир Вла­ди­ми­ро­вич Ма­я­ков­ский — фи­гу­ра, ко­то­рая пол­но­стью раз­ру­ша­ет сте­рео­ти­пы о пи­са­те­ле, си­дя­щем за сто­лом с пе­ром. Его хоб­би, ко­то­рое быст­ро ста­ло его вто­рой про­фес­си­ей, ― ри­со­ва­ние и ди­зайн. Ма­я­ков­ский в юно­сти учил­ся в Мос­ков­ском учи­ли­ще жи­во­пи­си, ва­я­ния и зод­че­ства и был ча­стью ху­до­же­ствен­но­го аван­гар­да.

Его ри­сун­ки, пла­ка­ты и ка­ри­ка­ту­ры нераз­рыв­но свя­за­ны с его по­э­зи­ей. Он не про­сто ил­лю­стри­ро­вал свои про­из­ве­де­ния, он со­зда­вал ви­зу­аль­ные сти­хи. Са­мый яр­кий при­мер — его ра­бо­та над «Ок­на­ми РО­СТА» (1919–1922), где он вы­сту­пал и как поэт, и как ху­дож­ник-ди­зай­нер, со­зда­вая аги­та­ци­он­ные пла­ка­ты. В сво­ей по­э­зии он ис­поль­зо­вал те же прин­ци­пы, что и в гра­фи­ке: руб­ле­ный, пла­кат­ный стиль, раз­бив­ку строк-сту­пе­нек, рез­кие кон­тра­сты и круп­ный шрифт.

«Я не про­во­жу гра­ни меж­ду сво­ей по­э­ти­че­ской ве­щью и сво­ей пла­кат­ной ра­бо­той для Окон РО­СТА» — эта фра­за Ма­я­ков­ско­го под­твер­жда­ет, что для него ди­зайн и по­э­зия были еди­ным твор­че­ским ак­том. Его гра­фи­че­ское мыш­ле­ние дало ему уни­каль­ную воз­мож­ность вый­ти за рам­ки тра­ди­ци­он­но­го сти­хо­сло­же­ния, пре­вра­тив стра­ни­цу в ди­на­ми­че­ское, ви­зу­аль­но оформ­лен­ное про­стран­ство. Для Го­го­ля и Тол­сто­го руч­ной труд был спо­со­бом со­хра­нить ду­шев­ное рав­но­ве­сие, об­ре­сти фи­ло­соф­ское сми­ре­ние.

Для Лер­мон­то­ва и Ма­я­ков­ско­го изоб­ра­зи­тель­ное ис­кус­ство слу­жи­ло па­рал­лель­ным язы­ком, да­вая воз­мож­ность вы­ра­зить то, что не уме­ща­лось в сло­ва. Тур­ге­нев и Че­хов че­рез охо­ту и са­до­вод­ство на­хо­ди­ли глу­бо­кую связь с при­ро­дой, обо­га­щая ре­а­лизм сво­их опи­са­ний. А для Чу­ков­ско­го и Ах­ма­то­вой их при­стра­стия, будь то кол­лек­ци­о­ни­ро­ва­ние дет­ских слов или ста­рин­ных ме­да­лей, ста­но­ви­лись клю­чом к по­ни­ма­нию ис­то­рии и язы­ка.

Эти увле­че­ния не от­вле­ка­ли ма­сте­ров от твор­че­ства, а, на­про­тив, обо­га­ща­ли его, поз­во­ляя «пе­ре­за­гру­жать­ся» и смот­реть на мир под дру­гим уг­лом. Хоб­би ве­ли­ких пи­са­те­лей — это еще одна, ча­сто скры­тая, сто­ро­на ге­ния, ко­то­рая на­по­ми­на­ет нам: за мо­ну­мен­таль­ны­ми фи­гу­ра­ми из школь­ных учеб­ни­ков сто­я­ли жи­вые люди. Люди со сво­и­ми стра­стя­ми, сла­бо­стя­ми и ма­лень­ки­ми ра­до­стя­ми, ко­то­рые и де­ла­ют жизнь на­сто­я­щей.