«Ночная птица» на пуантах: как американская писательница заново открыла русский балет

Ро­ман, в ко­то­ром Нева пе­ре­ли­ва­ет­ся от­блес­ка­ми ико­но­пис­но­го ла­зу­ря, а боль в ступ­нях срав­ни­ва­ет­ся с тер­за­ни­ем рас­ка­лён­ной ово­ще­чист­кой, — не ме­та­фо­ра. Это «Го­род ноч­ных пти­ц» Чухе Ким: кни­га, на­пи­сан­ная че­ло­ве­ком, ко­то­рый зна­ет ба­лет не по спек­так­лям. Ав­тор вы­рос­ла в США, но с де­вя­ти лет тан­це­ва­ла по клас­су Ва­га­но­вой.

Для неё ба­лет — не ре­мес­ло и не раз­вле­че­ние, а путь ас­ке­зы, где тело ста­но­вит­ся од­но­вре­мен­но жерт­вой и ал­та­рём. Её ге­ро­и­ня, На­та­ша Лео­но­ва, про­хо­дит трой­ную ини­ци­а­цию: сна­ча­ла в за­лах Ма­ри­ин­ки, по­том на сцене Боль­шо­го, на­по­сле­док — в Па­ри­же. Но путь этот тру­ден: он скру­чен флеш­б­э­ка­ми, кош­ма­ра­ми и вне­зап­ны­ми про­ва­ла­ми в дет­ство.

Ким не ста­вит себе за­да­чу на­пи­сать до­ку­мен­таль­ную хро­ни­ку. Она со­зда­ёт миф с соб­ствен­ны­ми сим­во­ла­ми, за­ко­на­ми и даже свя­ты­ня­ми. «Ноч­ные пти­цы» — это не ме­та­фо­ра по­лё­та, а ощу­ще­ние па­де­ния: ге­ро­и­ня то и дело сры­ва­ет­ся с вра­ще­ния во сне, не в си­лах удер­жать рав­но­ве­сие ни в жиз­ни, ни в тан­це. Ав­тор­ская гео­гра­фия тоже часть ри­ту­а­ла.

Пе­тер­бург у неё по­чти ви­зан­тий­ский: вода, ка­мень, мол­ча­ние, про­ре­зан­ное ша­га­ми по мра­мо­ру. Москва жёст­че, рез­че, с при­вку­сом вла­сти и кон­ку­рен­ции. Па­риж — не ро­ман­ти­ка, а уста­лый фи­нал, где даже вос­торг пуб­ли­ки не гре­ет. Ин­те­рес­но, что муж­чи­ны в этом мире — тени. Они силь­ны, взрыв­ны, но обо­зна­че­ны лишь же­ста­ми, взгля­да­ми, па­у­за­ми.

Их функ­ция — не лю­бовь, а от­ра­же­ние: че­рез них ге­ро­и­ня ви­дит, на­сколь­ко да­ле­ко ушла от себя. По­ра­жа­ет не столь­ко точ­ность ба­лет­ных де­та­лей (хотя и она впе­чат­ля­ет), сколь­ко язык боли. У Ким нет кли­ше вро­де «кры­льев на пу­ан­тах» или «лёг­ко­сти как у пу­шин­ки». У неё — су­хо­жи­лия, за­ши­тые бо­ле­вы­ми точ­ка­ми, и тело, ко­то­рое пре­да­ёт не дра­ма­тич­но, а буд­нич­но, как из­но­сив­ша­я­ся обувь.

При этом ро­ман не пес­си­ми­сти­чен. В нём есть то, что ред­ко встре­ча­ет­ся в ли­те­ра­ту­ре о ба­ле­те: не жа­лость к ар­ти­стам, а ува­же­ние к их вы­бо­ру — жить в по­сто­ян­ном на­пря­же­нии меж­ду раз­ру­ше­ни­ем и со­вер­шен­ством. Да, в тек­сте мель­ка­ют узна­ва­е­мые си­лу­эты — пре­мье­ры, пе­да­го­ги, при­мы. Но ав­тор укло­ня­ет­ся от пря­мых па­рал­ле­лей, остав­ляя чи­та­те­лю игру в узна­ва­ние.

Это не био­гра­фия, а эхо: от­го­лос­ки ре­аль­ных су­деб, пе­ре­ло­жен­ные на язык внут­рен­не­го мо­но­ло­га. И всё же глав­ный па­ра­докс ро­ма­на в вос­при­я­тии опи­сан­но­го мира. Для рос­сий­ско­го чи­та­те­ля «Го­род ноч­ных пти­ц» ра­бо­та­ет как зер­ка­ло, по­став­лен­ное под неожи­дан­ным уг­лом. Мы смот­рим в него — и впер­вые ви­дим не му­зей­ный экс­по­нат «ве­ли­ко­го рус­ско­го ба­ле­та», а жи­вой, ды­ша­щий, сто­ну­щий ор­га­низм.

Кни­га не рас­ска­зы­ва­ет о ба­ле­те — она за­став­ля­ет его чув­ство­вать. А в этом, воз­мож­но, и есть выс­шая фор­ма прав­ды. Уже сей­час в соц­се­тях об­суж­да­ют не сю­жет, а один об­раз: мис­ка вод­ки, в ко­то­рую опус­ка­ют окро­вав­лен­ные ступ­ни. Уди­ви­тель­но — как раз этот, ка­за­лось бы, вы­мыш­лен­ный жест стал са­мым убе­ди­тель­ным до­ка­за­тель­ством: да, это прав­да.