Одиночество Камю: почему ему не нашлось места ни в Париже, ни в коммунистической партии

Камю ни­ко­гда ни­ку­да не впи­сы­вал­ся. Ни в па­риж­скую ту­сов­ку, ни в фи­ло­соф­ские круж­ки, ни в «ле­вый» бо­монд. Камю все­гда был на обо­чине — и имен­но от­ту­да го­во­рил са­мые трез­вые вещи XX века. Он не лю­бил гром­ких слов и чу­жих яр­лы­ков. Камю не был фи­ло­со­фом — он был сви­де­те­лем. Его тек­сты — не о смер­ти Бога, не о клас­со­вой борь­бе, а о че­ло­ве­ке, ко­то­рый сто­ит под сле­пя­щим солн­цем и по­ни­ма­ет, что жизнь не обя­за­на ему ни­чем.

Это и есть эк­зи­стен­ци­а­лизм, толь­ко без тьмы, без те­ат­ра — с про­стым, яр­ким све­том. Солн­це, пыль и ту­бер­ку­лёз Аль­бер Камю ро­дил­ся в 1913 году в Ал­жи­ре, в Мон­до­ви, в се­мье бед­но­го ра­бо­че­го и ма­те­ри-слу­жан­ки, ко­то­рая по­чти не уме­ла чи­тать. Отец по­гиб на фрон­те Пер­вой ми­ро­вой вой­ны, ко­гда Камю было все­го год.

Дет­ство про­шло сре­ди жары, пыли и веч­ной бед­но­сти — бе­лая ру­ба­ха была ско­рее меч­той, чем ре­аль­но­стью, и все­гда чуть гряз­нее, чем по­ло­же­но. В этих усло­ви­ях сло­во «от­пуск» не су­ще­ство­ва­ло, зато сло­во «жа­ра» ста­ло ча­стью его внут­рен­не­го сло­ва­ря, про­пи­сан­но­го на­все­гда в про­зе бу­ду­ще­го пи­са­те­ля. В сем­на­дцать лет Камю за­бо­лел ту­бер­ку­лё­зом.

Уни­вер­си­тет при­шлось бро­сить, за­ня­тия спор­том оста­вить. Но бо­лезнь не сло­ма­ла его волю. Она дис­ци­пли­ни­ро­ва­ла. Этот опыт оста­вил от­пе­ча­ток в его про­зе — ощу­ще­ние хруп­ко­сти, фи­зи­че­ско­го при­сут­ствия, по­сто­ян­но­го со­при­кос­но­ве­ния с гра­ни­цей меж­ду жиз­нью и смер­тью. Поз­же Камю ска­жет: «В раз­гар зимы я по­нял на­ко­нец, что во мне жи­вёт непо­бе­ди­мое ле­то».

Пар­тия и пре­да­тель­ство В 1935 году Камю по­про­бо­вал стать ча­стью боль­шой си­сте­мы. Он всту­пил в ком­му­ни­сти­че­скую пар­тию, веря, что идео­ло­гия мо­жет ис­пра­вить неспра­вед­ли­вость ко­ло­ни­аль­ной вла­сти, дать го­лос угне­тён­ным, пре­вра­тить со­ци­аль­ную борь­бу в ре­аль­ное дей­ствие. Он пи­сал ста­тьи, участ­во­вал в куль­тур­ных ини­ци­а­ти­вах, хо­дил на ми­тин­ги, спо­рил с то­ва­ри­ща­ми — и быст­ро по­нял, что внут­ри пар­тии че­ло­век по­чти ни­че­го не зна­чит.

Идеи здесь по­жи­ра­ли лю­дей. Че­рез два года Камю ис­клю­чи­ли: фор­маль­но — «за троц­киз­м», на деле — за несо­гла­сие с пар­тий­ной дис­ци­пли­ной, за от­каз под­чи­нять лич­ное со­зна­ние кол­лек­тив­ной цели. Он ви­дел, как лич­ные судь­бы пре­вра­ща­ют­ся в рас­ход­ный ма­те­ри­ал, а ре­во­лю­ци­он­ные ло­зун­ги ста­но­вят­ся при­кры­ти­ем для мо­раль­но­го дав­ле­ния.

Для Камю это был урок: лю­бая си­сте­ма, даже са­мая бла­го­род­ная на сло­вах, сна­ча­ла по­жи­ра­ет че­ло­ве­ка, а по­том объ­яв­ля­ет по­бе­ду идео­ло­гии. Он осо­знал: сво­бо­да внут­ри си­сте­мы невоз­мож­на, и луч­ше быть оди­но­ким и чест­ным, чем ча­стью ме­ха­низ­ма. С это­го мо­мен­та Камю вы­брал оди­но­че­ство — и оно ста­нет его сти­лем жиз­ни, ос­но­вой ми­ро­воз­зре­ния и ске­ле­том всех бу­ду­щих тек­стов.

Фи­ло­соф без ка­фед­ры Его на­зы­ва­ли эк­зи­стен­ци­а­ли­стом. Камю это раз­дра­жа­ло. Он не лю­бил яр­лы­ки, не тер­пел по­пы­ток «си­сте­ма­ти­зи­ро­вать» его мыс­ли и все­гда ди­стан­ци­ро­вал­ся от фи­ло­соф­ских школ. Сартр пи­сал трак­та­ты, спо­рил, чи­тал лек­ции, со­зда­вал кон­цеп­ции, в ко­то­рых че­ло­век — часть аб­стракт­но­го про­цес­са.

Камю же ра­бо­тал ина­че: его тек­сты по­хо­жи на по­ли­цей­ские про­то­ко­лы, толь­ко вме­сто пре­ступ­ле­ний — жизнь, а вме­сто об­ви­ня­е­мых — люди, сто­я­щие пе­ред аб­сур­дом. В «По­сто­рон­не­м» ге­рой уби­ва­ет че­ло­ве­ка под сле­пя­щим солн­цем. Камю ис­поль­зу­ет жару как ху­до­же­ствен­ный мо­тив, как дав­ле­ние сре­ды, ко­то­рое об­на­жа­ет че­ло­ве­че­скую при­ро­ду.

Убий­ство со­вер­ша­ет­ся не из стра­сти, не из мо­ра­ли, а как со­бы­тие, ко­то­рое су­ще­ству­ет само по себе. Без оправ­да­ний, без эмо­ций, без по­пыт­ки объ­яс­нить мо­тив. Это со­бы­тие ме­ня­ет пра­ви­ла игры ев­ро­пей­ской ли­те­ра­ту­ры: невин­ность ис­че­за­ет, мо­раль­ное си­я­ние рас­тво­ря­ет­ся, оста­ёт­ся толь­ко факт, и чи­та­тель ока­зы­ва­ет­ся один на один с аб­сур­дом.

В 1957 году вы­хо­дит сбор­ник Камю «Из­гна­ние и цар­ство» — ти­хая, по­чти ин­тим­ная кни­га по­сле всех его гром­ких ссор, кри­ти­ков и по­ли­ти­ков. Здесь нет фи­ло­соф­ских трак­та­тов и гром­ких де­кла­ра­ций аб­сур­да, нет по­пы­ток учить или убеж­дать. Камю фик­си­ру­ет жизнь, как врач фик­си­ру­ет при­зна­ки бо­лез­ни: хо­лод­но, бес­страст­но, без ил­лю­зий.

Ге­рои сбор­ни­ка жи­вут сре­ди лю­дей и об­сто­я­тельств, ко­то­рые их не по­ни­ма­ют, и по­сте­пен­но на­чи­на­ют ощу­щать, что из­гна­ние — это не ме­сто, а со­сто­я­ние со­зна­ния. В этих текстах нет кри­ка, как в «По­сто­рон­не­м», нет оправ­да­ний и мо­ра­ли. Чи­та­тель оста­ёт­ся ли­цом к лицу с че­ло­ве­ком, ко­то­рый су­ще­ству­ет в мире без точ­ных ука­за­ний, без си­сте­мы цен­но­стей, без уте­ше­ния — и всё же про­дол­жа­ет жить.

Имен­но это мол­ча­ли­вое со­про­тив­ле­ние де­ла­ет сбор­ник од­но­вре­мен­но ти­хим и страш­но прав­ди­вым. Бунт про­тив все­го Камю все­гда раз­дра­жал всех — и пра­вых, и ле­вых. Он не лю­бил дог­мы, не тер­пел пар­тий­ных ло­зун­гов и оди­на­ко­во пре­зи­рал тех, кто оправ­ды­вал на­си­лие «ра­ди иде­и», и тех, кто скры­вал­ся за мо­раль­ной непо­гре­ши­мо­стью.

С Сарт­ром его раз­рыв стал сим­во­ли­че­ским: кон­фликт воз­ник ещё в 1950-х, но окон­ча­тель­но офор­ми­лась тре­щи­на по­сле пуб­ли­ка­ции «Бун­ту­ю­щий че­ло­век» и его от­ка­за оправ­ды­вать тер­ро­ризм и ста­лин­ские чист­ки. Сартр ис­кал фи­ло­соф­ское оправ­да­ние лю­бо­му на­си­лию во имя ис­то­рии; Камю ви­дел лишь раз­ру­ше­ние че­ло­ве­че­ско­го. Друж­ба, ка­зав­ша­я­ся проч­ной, за­кон­чи­лась на­все­гда — и с это­го мо­мен­та он оста­вал­ся чу­жим всем.

Камю вы­брал оди­но­че­ство и прин­ци­пи­аль­ность как фор­му про­те­ста. Его бунт не был ре­во­лю­ци­он­ным кри­ком, он был мол­ча­ли­вым от­ка­зом под­чи­нять­ся чу­жим си­сте­мам и при­зна­ни­ем того, что че­ло­ве­че­ство ред­ко бы­ва­ет чест­но с са­мим со­бой. Он по­ка­зы­вал, что со­про­тив­ле­ние не обя­за­тель­но гром­ко: ино­гда до­ста­точ­но оста­вать­ся че­ло­ве­ком, даже если весь мир от­вер­нул­ся.

Смерть как пунк­ту­а­ция 4 ян­ва­ря 1960 года жизнь Аль­бе­ра Камю обо­рва­лась вне­зап­но и аб­сурд­но. Его во­ди­тель, из­да­тель Ми­шель Гал­ли­мар, вы­ле­тел с до­ро­ги и вре­зал­ся в пла­тан непо­да­лё­ку от го­род­ка Виль­блё­вен в ста ки­ло­мет­рах от Па­ри­жа. Камю было 46 лет — воз­раст, ко­гда пи­са­тель уже успел стать ла­у­ре­а­том Но­бе­лев­ской пре­мии, об­рёл ми­ро­вую из­вест­ность и за­вер­шил мно­гие клю­че­вые про­из­ве­де­ния, но всё ещё про­дол­жал пи­сать, на­блю­дать и фик­си­ро­вать мир в его же­сто­кой и чест­ной ре­аль­но­сти.

В порт­фе­ле на­шли неза­кон­чен­ный ро­ман «Пер­вый че­ло­век» — ав­то­био­гра­фи­че­скую кни­гу о дет­стве, ма­те­ри, бед­но­сти и солн­це, ко­то­рое об­жи­га­ло ули­цы Ал­жи­ра и оста­ви­ло неиз­гла­ди­мый след в его па­мя­ти. Иро­ния судь­бы была пре­дель­но острой: в кар­мане Камю ле­жал би­лет на по­езд — он со­би­рал­ся ехать же­лез­ной до­ро­гой, без­опас­нее, при­выч­нее. Но в по­след­ний мо­мент вы­бор пал на ма­ши­ну.

Слу­чай­ность или судь­ба — неваж­но. Мир, пол­ный аб­сур­да, вновь до­ка­зал свою неза­ви­си­мость от че­ло­ве­че­ских пла­нов.