Одна цитата Толстого и одна Достоевского. Разница поражает

Два ти­та­на рус­ской ли­те­ра­ту­ры — Лев Тол­стой и Фё­дор До­сто­ев­ский — жили в одно вре­мя, но их пути так и не пе­ре­сек­лись. Ни встреч, ни пи­сем. Од­на­ко раз­ни­ца в их взгля­дах на мир, веру и че­ло­ве­ка бьёт клю­чом уже в двух зна­ме­ни­тых ци­та­тах. Тол­стой и До­сто­ев­ский в мо­ло­дые годы Тол­стой в «Цар­стве Бо­жи­ем внут­ри вас» учит: «Не­про­тив­ле­ние злу си­ло­ю» — если всё че­ло­ве­че­ство от­ка­жет­ся от агрес­сии, зло само рас­тво­рит­ся.

Это оп­ти­мизм ра­ци­о­на­ли­ста, ве­ря­ще­го в кол­лек­тив­ный ра­зум: уни­вер­са­лизм, где спа­се­ние — в об­щем до­го­во­ре. А До­сто­ев­ский в «Бра­тьях Ка­ра­ма­зо­вы­х» че­рез Ива­на Ка­ра­ма­зо­ва бро­са­ет вы­зов: «Что та­кое гар­мо­ния мира, если сле­за ре­бен­ка не опла­че­на?» Даже одна сле­зин­ка оби­жен­но­го мла­ден­ца важ­нее все­го ми­ро­зда­ния.

Здесь ин­ди­ви­ду­а­лизм: фо­кус на стра­да­ю­щей душе, на лич­ной боли, ко­то­рую не за­глу­шит ни­ка­кая «выс­шая гар­мо­ни­я». Уни­вер­са­лизм Тол­сто­го про­тив ди­о­ни­сий­ско­го по­ры­ва До­сто­ев­ско­го — вот про­пасть, ко­то­рая по­ра­жа­ет и за­во­ра­жи­ва­ет. Шок Тол­сто­го: «О­по­ра от­ско­чи­ла от ме­ня» Пред­ставь­те: яс­ный фев­раль­ский день 1881 года.

Тол­стой, уже в рас­цве­те сво­е­го «тол­стов­ства», в оди­но­че­стве обе­да­ет в Яс­ной По­ляне. В га­зе­те — тра­ур­ная за­мет­ка: умер До­сто­ев­ский. Ни разу не ви­дев­ший его, Тол­стой хва­та­ет перо и пи­шет Ни­ко­лаю Стра­хо­ву, фи­ло­со­фу и кор­ре­спон­ден­ту: «Как бы я же­лал уметь ска­зать все, что я чув­ствую о До­сто­ев­ском... Я ни­ко­гда не ви­дел это­го че­ло­ве­ка и ни­ко­гда не имел пря­мых от­но­ше­ний с ним, и вдруг, ко­гда он умер, я по­нял, что он был са­мый, са­мый близ­кий, до­ро­гой, нуж­ный мне че­ло­век».

Тол­стой при­зна­ёт­ся в тще­сла­вии: за­висть к чу­жо­му ис­кус­ству и уму его му­чи­ла, но «де­ла серд­ца» До­сто­ев­ско­го да­ри­ли ра­дость. «Я его так и счи­тал сво­им дру­гом, и ина­че не ду­мал, как то, что мы уви­дим­ся, и что те­перь толь­ко не при­шлось, но что это моё. И вдруг за обе­дом — я один обе­дал, опоз­дал — чи­таю: умер.

Опо­ра ка­кая-то от­ско­чи­ла от меня. Я рас­те­рял­ся, а по­том ста­ло ясно, как он мне был до­рог, и я пла­кал и те­перь пла­чу». В эпо­ху, ко­гда Тол­стой чув­ство­вал себя из­го­ем за от­каз от на­си­лия и иму­ще­ства, До­сто­ев­ский был той «нуж­ной» опо­рой: го­ло­сом, эхом от­зы­вав­шим­ся в его душе. «Сим­вол» Тол­сто­го 1855 года: но­вая ре­ли­гия для масс Вспом­ним кри­зис 1850-х.

Тол­стой, пе­ре­жив­ший Крым­скую вой­ну, в днев­ни­ке 1855 года за­пи­сы­ва­ет про­рыв: «Нын­че я при­ча­щал­ся. Вче­ра раз­го­вор о Бо­же­ствен­ном и вере на­вел меня на ве­ли­кую и гро­мад­ную мысль, осу­ществ­ле­нию ко­то­рой я чув­ствую себя спо­соб­ным по­свя­тить жизнь. Мысль эта — ос­но­ва­ние но­вой ре­ли­гии, со­от­вет­ству­ю­щей раз­ви­тию че­ло­ве­че­ства: ре­ли­гии Хри­ста, но очи­щен­ной от веры и та­ин­ствен­но­сти; ре­ли­гии прак­ти­че­ской, не обе­ща­ю­щей бу­ду­ще­го бла­жен­ства, но да­ю­щей бла­жен­ство на зем­ле».

Это ма­ни­фест ра­ци­о­на­ли­ста: по­ко­ле­ния бу­дут пе­ре­да­вать идею «не­про­тив­ле­ни­я», как эс­та­фе­ту. Фа­на­тизм или ра­зум во­пло­тят её в жизнь. Тол­стой ви­дит че­ло­ве­че­ство как еди­ный ор­га­низм, спо­соб­ный к эво­лю­ции че­рез кол­лек­тив­ный от­каз от зла. В «Вос­кре­се­ни­и» или «Анне Ка­ре­ни­ной» это во­пло­ща­ет­ся в ге­ро­ях, ищу­щих уни­вер­саль­ную ис­ти­ну: Ле­вин на паст­би­ще осо­зна­ёт гар­мо­нию тру­да, Ка­ре­нин пе­ред смер­тью про­ща­ет — всё ради об­ще­го бла­га.

«Сим­вол» До­сто­ев­ско­го 1854 года: Хри­стос пре­вы­ше ис­ти­ны Па­рал­лель­но, в ом­ской ссыл­ке, До­сто­ев­ский пи­шет На­та­лье Фон­ви­зи­ной — жене де­каб­ри­ста, чьё Еван­ге­лие ста­ло его един­ствен­ной кни­гой на ка­тор­ге. «Я — дитя века, дитя неве­рия и со­мне­ния до сих пор и даже… до гро­бо­вой крыш­ки… И, од­на­ко же, Бог по­сы­ла­ет мне ино­гда ми­ну­ты, в ко­то­рые я со­вер­шен­но спо­ко­ен; в эти ми­ну­ты я люб­лю и на­хо­жу, что дру­ги­ми лю­бим, и в та­кие-то ми­ну­ты я сло­жил в себе сим­вол веры, в ко­то­ром все для меня ясно и свя­то.

Этот сим­вол очень прост, вот он: ве­рить, что нет ни­че­го пре­крас­нее, глуб­же, сим­па­тич­нее, ра­зум­нее, му­же­ствен­нее и со­вер­шен­нее Хри­ста…» По­сле каз­ни на Се­мё­нов­ском пла­цу и ка­тор­ги До­сто­ев­ский вы­би­ра­ет лич­ную, «рев­ни­ву­ю» лю­бовь к Хри­сту — во­пре­ки ло­ги­ке. В «И­ди­о­те» князь Мыш­кин во­пло­ща­ет эту свя­тость: его чи­сто­та спа­са­ет, но не мир це­ли­ком, а от­дель­ные души.

Ве­ли­кий ин­кви­зи­тор в «Бра­тьях Ка­ра­ма­зо­вы­х» об­ви­ня­ет Хри­ста имен­но в ин­ди­ви­ду­а­лиз­ме: хле­бом и сво­бо­дой ты да­ёшь вы­бор, а не по­ря­док. Оба в кри­зи­се — 1850-е, оба об­ра­ща­ют­ся к Хри­сту. Но Тол­стой стро­ит ре­ли­гию для эво­лю­ции че­ло­ве­че­ства, До­сто­ев­ский — для му­чи­тель­ной жаж­ды веры в ни­ги­ли­сти­че­ском веке. Апол­лон и Ди­о­нис: две сти­хии рус­ской мыс­ли Оба пи­са­те­ля вдох­нов­ля­ли фи­ло­со­фов.

Счи­та­ет­ся, что апол­ло­ний­ское на­ча­ло было у Тол­сто­го — это ра­ци­о­наль­ный по­ря­док и гар­мо­ния де­та­лей. А ди­о­ни­сий­ское у До­сто­ев­ско­го — хаос стра­стей и им­пуль­сов души. Кон­цеп­ция «а­пол­ло­ний­ско­го» и «ди­о­ни­сий­ско­го» вве­де­на Фри­дри­хом Ниц­ше в «Рож­де­нии тра­ге­ди­и» (1872). В кон­тек­сте Тол­сто­го и До­сто­ев­ско­го тер­ми­ны по­пу­ля­ри­зи­ро­ва­ны рус­ским пи­са­те­лем-сим­во­ли­стом Дмит­ри­ем Ме­реж­ков­ским в эссе «Лев Тол­стой и До­сто­ев­ский» (1901–1902), где Тол­стой — апол­ло­ний­ский ра­ци­о­на­лист, а До­сто­ев­ский — ди­о­ни­сий­ский про­рок стра­стей.

По­че­му они до­пол­ня­ли друг дру­га? Вме­сте они — пол­ная кар­ти­на рус­ско­го духа: ра­ци­о­наль­ность и страсть, гар­мо­ния и про­рыв. Тол­стой нуж­дал­ся в До­сто­ев­ском как в «о­по­ре» — что­бы на­пом­нить о серд­це за ра­ци­о­на­лиз­мом. Их раз­ни­ца по­ра­жа­ет, но и объ­яс­ня­ет веч­ную при­тя­га­тель­ность: Тол­стой учит жить пра­виль­но, До­сто­ев­ский — чув­ство­вать до моз­га и ко­стей.