Ольга Горелая «Когда поэту больно: стихи из Мариуполя»

В рам­ках фе­де­раль­но­го про­ек­та «Ли­те­ра­тур­ные ре­зи­ден­ци­и», ор­га­ни­зо­ван­но­го Со­ю­зом пи­са­те­лей Рос­сии, со­сто­я­лись по­езд­ки пи­са­те­лей в по­гра­нич­ные ре­ги­о­ны. Ос­нов­ной упор «Ли­те­ра­тур­ные ре­зи­ден­ци­и» де­ла­ют на спе­ци­аль­ную во­ен­ную опе­ра­цию и на­ших ге­ро­ев. Пред­став­ля­ем вам очерк, на­пи­сан­ный по ито­гам про­ек­та Оль­гой Го­ре­лой.

Ко­гда б вы зна­ли, из ка­ко­го сора Рож­да­ют­ся сти­хи, не ве­дая сты­да… Анна Ах­ма­то­ва Сти­хи… Их рож­де­ние для меня все­гда было чем-то та­ин­ствен­ным, чу­дес­ным… Ко­гда-то дав­но, раз­го­ва­ри­вая с Вла­ди­ми­ром Ев­ге­нье­ви­чем Со­роч­ки­ным, ав­то­ром глу­бо­ким, чи­стым, чут­ким, я в шут­ку ска­за­ла: – Го­во­рят, поэт дол­жен быть несчаст­ным, что­бы пи­сать хо­ро­шие сти­хи.

А он с мяг­кой улыб­кой мне от­ве­тил: – А мо­жет, ну её, эту по­э­зию? Мо­жет, луч­ше быть про­сто счаст­ли­вым? Я не по­ру­чусь уже за иде­аль­ную точ­ность ци­ти­ро­ва­ния, но за­пом­нил­ся смысл. Сей­час, на Дон­бас­се, он рас­крыл­ся для меня ещё од­ной гра­нью, ко­гда раз­ные люди чи­та­ли мне про­из­ве­де­ния, рож­дён­ные вой­ной. И дело не в том, что сти­хи го­во­рят о войне, о ней сей­час пи­шут мно­го, так было во все вре­ме­на, и за­ча­стую это ли­ри­ка неве­ро­ят­ной силы и вы­со­ты.

Люди, с ко­то­ры­ми я раз­го­ва­ри­ва­ла, до вой­ны сти­хи не пи­са­ли. Они жили сво­ей жиз­нью, учи­лись, ра­бо­та­ли, лю­би­ли, рас­ти­ли де­тей. И не по­мыш­ля­ли о том, что ста­нут вдруг по­эта­ми. Горе и боль ста­ли по­ви­ту­ха­ми их Ли­ри­ки. Я эс­тет. Очень люб­лю иде­аль­ные по фор­ме и смыс­лу по­э­ти­че­ские про­из­ве­де­ния. Ре­жут слух на­ру­ше­ния рит­ма, вы­зы­ва­ют раз­дра­же­ние грам­ма­ти­че­ские ошиб­ки и неточ­но­сти, от­кро­вен­но бе­сят «по­до­гнан­ны­е» сло­ва, ко­то­рым по­че­му-то, по при­хо­ти неуме­ло­го ав­то­ра, из­ме­ни­ли уда­ре­ние на непро­из­но­си­мое.

А здесь, в Ма­ри­у­по­ле, поз­же в Ста­ни­це Лу­ган­ской, я слу­ша­ла и во­об­ще не ду­ма­ла о фор­ме, о том, есть ли непра­виль­но­сти. По­то­му что слы­ша­ла стра­да­ю­щую душу, во­брав­шую боль близ­ких и незна­ко­мых лю­дей, пе­ре­жи­ва­ю­щих и не пе­ре­жив­ших вой­ну. Сти­хи чи­та­ли на ули­це, в сол­неч­ный день. Под яр­ким све­том неку­да было спря­тать про­пи­тав­шее их горе, они буд­то жи­вое су­ще­ство от­бра­сы­ва­ли тень.

Зву­ки, как гвоз­ди, Вон­за­ют­ся в го­ло­ву, Каж­дый из них Уда­ря­ет в вис­ки. Нер­вы на­тя­ну­ты, Тело за­ко­ва­но Ла­та­ми тём­ны­ми Лю­той тос­ки. Сла­бость и горь­кое Чув­ство бес­си­лия Тя­же­стью вновь За­кры­ва­ют гла­за. С ран­не­го ве­че­ра Бьёт ба­ра­ба­на­ми, Мозг вы­едая, Сим­фо­ния зла. 21.05.22 Ав­тор — мо­ло­дая жен­щи­на, ху­дож­ник, учи­тель Свет­ла­на.

Она ни­ку­да не уез­жа­ла из Ма­ри­у­по­ля во вре­мя боёв за го­род. Че­ло­век с боль­шим серд­цем, бес­по­кой­ный, уме­ю­щий со­пе­ре­жи­вать. Та­ким труд­но жить и в мир­ное вре­мя, не то что в вой­ну. Имен­но Све­та пер­вая ска­за­ла мне, что са­мое страш­ное — остать­ся без свя­зи. Ко­гда не зна­ешь, что и где про­ис­хо­дит, как там род­ные и дру­зья, живы ли они.

Дома не си­де­лось. И она шла на ули­цу — за во­дой. Ча­сто пу­стые ба­клаж­ки были при­кры­ти­ем на слу­чай, если спро­сят, куда идёт. Я слу­ша­ла и ду­ма­ла, что ведь мог­ли и не спро­сить ни­че­го. Од­но­му из сол­дат она мог­ла про­сто по­ка­зать­ся лиш­ней на той ули­це. Сол­да­ты… К укра­ин­ским го­ро­жане под­хо­дить бо­я­лись. Даже ко­гда очень хо­те­лось ин­фор­ма­ции.

Да и о чём узна­вать у тех, кто стре­ля­ет по жи­лым до­мам и де­тям. А ре­бя­та-че­чен­цы — наша рос­сий­ская ар­мия — под­хо­ди­ли сами. Спра­ши­ва­ли, есть ли дети, жен­щи­ны, ста­ри­ки. И от­да­ва­ли еду — кон­сер­вы, сла­до­сти, всё, что было с со­бой. У од­но­го нечем ока­за­лось по­де­лить­ся, по­бе­жал и при­нёс пол­бу­хан­ки хле­ба. Что смог.

Мо­жет, на­род, столь­ко пе­ре­жив­ший сам, луч­ше по­ни­ма­ет, что про­ис­хо­дит с мир­ны­ми людь­ми при осво­бож­де­нии го­ро­да? В Чечне мно­гие ещё пом­нят, как ме­ся­ца­ми спа­са­лись от бом­бё­жек в под­ва­лах. Ко­неч­но, это ещё и тра­ди­ции, это культ се­мьи. Но мне ка­жет­ся, это про­сто че­ло­веч­ность, глу­бо­ко нор­маль­ное чув­ство со­пе­ре­жи­ва­ния горю.

Же­ла­ние по­мочь тем, кто в беде. За два дня в Ма­ри­у­по­ле о сол­да­тах из ба­та­льо­на «Ах­мат» я услы­ша­ла не раз. О хо­ро­шем все­гда пом­нят дол­го. На до­мах, на во­ро­тах над­пи­си: «Мы жи­вы», «З­десь жи­вут лю­ди», «З­десь де­ти». Ино­гда от дома, по сути, и оста­лись толь­ко во­ро­та с над­пи­сью. Ни­кто уже не жи­вёт за ними.

Я шла, смот­ре­ла на раз­би­тые дома, на ста­рень­кие особ­няч­ки, не су­мев­шие вы­жить под ми­но­мет­ны­ми об­стре­ла­ми, ра­кет­ны­ми уда­ра­ми, и ду­ма­ла — а где же их хо­зя­е­ва? Они сами-то живы? Где эти дети? Уеха­ли? Или оста­лись под за­ва­ла­ми? В ка­кую оче­редь их хо­ро­ни­ли? И было ли кому хо­ро­нить? Чуть поз­же про­чи­та­ла у Све­ты: «З­десь Люди Жи­вут!»

— на во­ро­тах чи­таю И «Де­ти!», и спис­ки фа­ми­лий встре­чаю. Мел­ком по же­ле­зу, не школь­ной дос­ке, Так ви­деть при­выч­но за ме­сяц их мне. Кри­ча­щие зна­ки: «Мы живы!», «Мы тут!» — Та­кие же хруп­кие, как и уют. Без­молв­ный про­тест по­гре­бён­ных лю­дей, Так чьих же мы жерт­вы го­лод­ных идей? Пе­чаль­ные зна­ки, что смо­ет до­ждём...

Мы всё ещё ве­рим! Мы всё ещё ждём! Сто­им за едою, дро­ва со­би­ра­ем, По воду сто­им... Ещё кни­ги чи­та­ем. Ко­тов на­кор­мить — ни­че­го не оста­лось, Чтоб быть здесь людь­ми, лишь та­кая вот ма­лость. Из­му­чен­ный вид и уста­лые лица — Мы как па­ци­ен­ты од­ной псих­боль­ни­цы, Ди­а­гноз один, нас не нуж­но ле­чить: «Про­шу, не стре­ляй­те, ведь я хочу жить!»

06.04.22 Ря­дом со сло­ва­ми «Мы живы!» неред­ко на­пи­сан но­мер те­ле­фо­на. Что­бы оста­вить воз­мож­ность род­ным, дру­зьям най­ти, свя­зать­ся. Встре­ти­лась над­пись «Мы живы! Вер­нём­ся по­сле вой­ны!» Дом тоже раз­бит. И я вспо­ми­наю, как мне рас­ска­зы­ва­ли о лю­дях, ко­то­рые сами по­про­бо­ва­ли вы­брать­ся из го­ро­да по бе­ре­гу моря.

По пес­ку, как те, кто шёл за про­ро­ком Мо­и­се­ем. Воз­мож­ность вы­ехать по­яви­лась 16 мар­та, а это было рань­ше, сти­хий­но. Из 340 че­ло­век вер­ну­лись несколь­ко де­сят­ков блед­ных те­ней. Осталь­ные по­гиб­ли. По­сле се­ре­ди­ны мар­та тоже непро­сто было вы­ехать. Эва­ку­а­цию ор­га­ни­зо­вы­ва­ли рос­сий­ские во­ен­ные. Мой со­сед по ав­то­бу­су «Москва–Ме­ли­то­поль» рас­ска­зал, что его вы­вез­ли прак­ти­че­ски при­ну­ди­тель­но.

Вме­сте с се­мьёй он ока­зал­ся во Вла­ди­мир­ской об­ла­сти. Как толь­ко ста­ло воз­мож­но, вер­нул­ся в род­ной го­род. Жи­вёт и ра­бо­та­ет в нём сей­час. А жена воз­вра­щать­ся не за­хо­те­ла, оста­лась с детьми в боль­шой Рос­сии. Се­мья рас­па­лась… Зато все живы. Были и те, кто на сво­их ма­ши­нах вы­во­зи­ли лю­дей из взры­ва­ю­ще­го­ся го­ро­да, про­пах­ше­го га­рью и по­кры­то­го тол­стым сло­ем пыли, осе­да­ю­щей по­сле об­ру­ше­ния зда­ний.

Ма­ри­у­поль — кир­пич­ный, ка­мен­ный, в нём по­чти не было де­ре­вян­ных до­ми­ков, даже в част­ном сек­то­ре, он го­рел и ру­шил­ся гром­ко, кри­ча о себе во весь го­лос. Мно­гие до сих пор за­ты­ка­ют уши, что­бы го­лос этот не слы­шать. Так вот о тех, кто спа­сал. Лена рас­ска­за­ла, как её зна­ко­мый, уже от­пра­вив се­мью в Бер­дянск, го­род уже был наш, вер­нул­ся и пред­ло­жил лю­дям их увез­ти.

А они не са­дят­ся в ма­ши­ну, спра­ши­ва­ют: «Сколь­ко?» Он им го­во­рит: «Пять, семь, сколь­ко ся­дет». Штра­фо­вать за то, что в ма­шине лю­дей боль­ше, чем по­ло­же­но, неко­му всё рав­но. Они опять: «Сколь­ко?» Он по­вто­ря­ет: «Сколь­ко ся­дет. Да­вай­те быст­рее уже, ре­шай­те». Риск же боль­шой, чем доль­ше ждёшь, тем ве­ро­ят­нее по­те­рять и ма­ши­ну, и жизнь.

Ока­за­лось, спра­ши­ва­ют, сколь­ко сто­ит уехать, а он об этом и не ду­мал… Так и вы­вез за несколь­ко рей­сов кого смог. Бес­плат­но. Тела, как ма­не­ке­ны, из­ло­ма­ны в ко­стях, Про­све­чи­ва­ют вены в обуг­лен­ных ки­стях. Об­гло­дан­ные лица, жел­те­ю­щий оскал, Пу­стые ждут глаз­ни­цы: «Ни­кто не за­ко­пал...» Иду по Вол­ни­стой, от­пе­ваю тела, Ко­гда же за­кон­чит­ся эта вой­на?

15.04.22 Све­точ­ка, как же ты там шла? Но ведь шла. День за днём. Ещё в са­мом на­ча­ле бо­е­вых дей­ствий Свет­ла­на уви­де­ла на ули­це уби­тую, как ей по­ка­за­лось, со­ба­ку. Разо­рва­ло на две ча­сти. Как же так? Это ужас­но! Со­ба­ка по­гиб­ла! По­до­шла бли­же — а это две со­ба­ки, свер­ну­лись клу­боч­ка­ми и спят. Вы­дох­ну­ла с об­лег­че­ни­ем.

А спу­стя вре­мя на до­ро­ге по­па­лась и вправ­ду разо­рван­ная взры­вом со­ба­ка. И уже со­вер­шен­но дру­гое вос­при­я­тие: «Жал­ко, со­бач­ка по­гиб­ла…» По­то­му что меж­ду эти­ми со­бач­ка­ми — не один и не два по­гиб­ших че­ло­ве­ка, к ко­то­рым под­хо­ди­ла и чи­та­ла мо­лит­ву. За кре­щё­ных и некре­щё­ных умер­ших. Ни­кто же не зна­ет, был ли че­ло­век кре­щён, но про­во­дить его с мо­лит­вой надо.

Ему там бу­дет лег­че. Сей­час на ули­цах го­ро­да очень мно­го со­бак. Стаи. На них по­смат­ри­ва­ют на­сто­ро­жен­но: во вре­мя боёв на ули­це ле­жа­ло мно­го уби­тых, а со­ба­ки были го­лод­ные. Хо­ро­ни­ли по­гиб­ших как мог­ли. В ямах от взры­вов во дво­рах. По­том, ко­гда при­шла На­род­ная ми­ли­ция До­нец­кой На­род­ной Рес­пуб­ли­ки, ста­ли со­би­рать тру­пы на ули­цах, по­том в раз­ру­шен­ных до­мах, раз­би­рать за­ва­лы, толь­ко по­том — пе­ре­за­хо­ра­ни­вать.

Го­род надо было спа­сать от эпи­де­мии. По­вез­ло тем, кого опо­зна­ли, у кого были до­ку­мен­ты. Род­ные по­том смог­ли их най­ти, каж­до­му был при­сво­ен но­мер, по­став­ле­на таб­лич­ка. Люди вы­жи­ва­ли — свя­зи, воды, элек­три­че­ства, газа нет. Ма­га­зи­ны не ра­бо­та­ют. Уже из остав­лен­ных ма­га­зи­нов жи­те­ли го­ро­да за­би­ра­ли про­дук­ты для со­бак и ко­шек.

Те, бед­ня­ги, во­об­ще не по­ни­ма­ли, что про­ис­хо­дит, они тоже пе­ре­жи­ва­ли очень страш­ное вре­мя. Меня по­ра­зи­ло, ка­кие хо­ро­шень­кие, тол­стень­кие ко­ти­ки в Ма­ри­у­по­ле. Я даже оста­но­ви­лась, ко­гда ко­то­фей, уви­дев меня с фо­то­ап­па­ра­том, ре­шил удрать и по­лез в от­вер­стие в кир­пич­ном за­бо­ре. Я сто­я­ла и смот­ре­ла, как мед­лен­но-мед­лен­но ис­че­за­ет ко­ша­чий хвост, явно его хо­зя­и­ну труд­но было про­тис­ки­вать жи­во­тик.

По­ду­ма­лось — до­мой по­шёл, пря­тать­ся. Сде­ла­ла ещё пару ша­гов впе­рёд, смот­рю, а дома там нет, за за­бо­ром — оче­ред­ные груст­ные раз­ва­ли­ны, в ко­то­рых кота не ждёт хо­зя­ин. И по­чув­ство­ва­ла, как по­яви­лись слё­зы. Чуть даль­ше — быв­ший дом, быв­шее крыль­цо ко­то­ро­го уви­то ви­но­гра­дом. Тя­жё­лые тём­ные яго­ды… Та­кие кра­си­вые и та­кие ненуж­ные.

Ненуж­ной ока­за­лась и айва, чуть ли не ло­ма­ю­щая вет­ви немо­ло­до­го уже де­ре­ва. И за­стре­ва­ет в гор­ле ко­мок. Та­кая страш­ная ненуж­ность все­го та­ко­го род­но­го и ещё недав­но до­маш­не­го… Ма­ри­у­поль от­стра­и­ва­ет­ся. Но­вые квар­та­лы, вос­ста­нов­лен­ные жи­лые дома, дво­рец куль­ту­ры и те­атр, кра­е­вед­че­ский му­зей и уни­вер­си­те­ты.

Цве­ты. Мне ве­зёт на Дон­бас­се на лю­би­мые розы. Даже в но­яб­ре при­е­ха­ла — цве­тут, бла­го­уха­ют, а в пар­ке уце­ле­ла даже часть сор­то­вых тюль­па­нов, но это уже по рас­ска­зам, тюль­па­ны осе­нью даже в сказ­ках не бы­ва­ют, куда уж на­шей ре­аль­но­сти. Меня оча­ро­ва­ла но­вая шко­ла — яр­кая, боль­шая, со­вре­мен­ная. И са­дик та­кой же.

Ещё и ко­раб­лик по нему плы­вёт, на­по­ми­ная, что Ма­ри­у­поль — при­мор­ский го­род, у него пре­крас­ное море есть. Своё, род­ное, Азов­ское. Оно шу­мит, у него свой аро­мат. Ма­ри­у­поль­цы по­след­ние годы, по­ни­мая, что за­вод «А­зов­сталь» уни­что­жа­ет эко­ло­гию, жда­ли апо­ка­лип­си­са. Ко­гда-то дав­но моя тётя ска­за­ла мне, что с нами слу­ча­ет­ся все­гда со­всем не то, чего мы боль­ше все­го бо­им­ся.

Слу­чи­лось. Не то. На­вер­ное, ещё страш­нее. Но воз­дух в Ма­ри­у­по­ле сей­час ни­чем об эко­ло­ги­че­ской ка­та­стро­фе не на­по­ми­на­ет. Мы гу­ля­ли по пир­су. По­си­де­ли на ла­воч­ке. Я очень люб­лю море. Неваж­но, что нель­зя ку­пать­ся. Море мож­но слу­шать. Даже если позд­ним ве­че­ром мо­рюш­ка не вид­но, по соб­ствен­но­му на­стро­е­нию по­ни­ма­ешь, что оно ря­дом.

По­то­му что море — это сча­стье, спо­кой­ствие, неж­ность, кра­со­та. Гроз­ная ино­гда, но кра­со­та. Ве­ли­чие. Сила. Ею и теп­лом де­лит­ся оно с теми, кто ря­дом. За два дня я несколь­ко раз услы­ша­ла: «Как же мож­но уехать из Ма­ри­у­по­ля? Здесь же море!» Там же, на бе­ре­гу, я слу­ша­ла рас­сказ Мар­ка, ко­то­рый ра­бо­тал рань­ше ме­тео­ро­ло­гом.

Он по­шёл ис­кать тру­до­вые книж­ки, ко­то­рые за­брать не дали, ко­гда всё на­чи­на­лось. Мол, да лад­но, пара-трой­ка дней — и вер­нём­ся на ра­бо­ту. В ито­ге люди оста­лись без до­ку­мен­тов. Кое-как про­ник­нув в по­ме­ще­ние, он не на­шёл до­ку­мен­ты, зато на­ткнул­ся на труп укра­ин­ско­го сол­да­та. Как по­том вы­яс­ни­лось, за­ми­ни­ро­ван­ный.

По­да­рок для тех, кто бу­дет хо­ро­нить. Хо­ро­шо, наши сол­да­ты уже го­то­вы ко все­му на этой войне. Уже есть ули­цы, где идёшь, кру­тишь по сто­ро­нам го­ло­вой и фо­то­гра­фи­ру­ешь всё под­ряд, по­то­му что кра­си­во. И ни в ка­кую вой­ну не ве­ришь. Кра­си­во же во­круг! Тихо! И по­ни­ма­ешь — как же на са­мом деле тихо… Слиш­ком.

Дети в ос­нов­ном со­сре­до­то­чи­лись в но­вых мик­ро­рай­о­нах, а я боль­ше была в ста­ром го­ро­де. Но и там — гу­ля­ют па­роч­ки, от мо­ло­дё­жи до по­жи­лых лю­дей, ра­бо­та­ют ма­га­зин­чи­ки и кафе. Аб­со­лют­но нор­маль­ные го­сти­ни­цы. Тому, кто за­хо­чет по­гу­лять и хо­ро­шо про­ве­сти вре­мя, нече­го бо­ять­ся: есть куда пой­ти и чем за­нять­ся.

На­при­мер, мож­но по­ез­дить по го­ро­ду и по­фо­то­гра­фи­ро­вать му­ра­лы. Впе­чат­ле­ние, что об­нов­лен­ный Ма­ри­у­поль бу­дет го­раз­до ярче преж­не­го. Хо­те­лось бы, что­бы в него вер­ну­лась Ра­дость, вле­тев на Пло­щадь осво­бож­де­ния и по­се­лив­шись хо­зяй­кой в го­ро­де. Я уже ви­де­ла мель­ком эту Ра­дость! Ко­гда Све­та Лене по­да­ри­ла уди­ви­тель­ную Мат­рёш­ку-сову.

С со­вя­та­ми! Как и по­ло­же­но на­сто­я­щей Мат­рёш­ке. А раз есть же­ла­ние ра­до­вать друг дру­га, Ра­дость явно при­смот­ре­ла себе уго­лок и по­сте­пен­но, неза­мет­но пе­ре­ве­зёт вещи и оста­нет­ся в го­сте­при­им­ном ме­сте. Пусть на­все­гда, прав­да?