От остроумия до лозунга: как «красное словцо» пережило революцию

«Ра­ди крас­но­го слов­ца не по­жа­ле­ет и от­ца» — мы при­вык­ли слы­шать в этой по­го­вор­ке упрёк. Так го­во­рят о че­ло­ве­ке, чьё же­ла­ние блес­нуть ост­ро­уми­ем пе­ре­ве­ши­ва­ет мо­раль­ные прин­ци­пы, или о том, кто го­тов про­дать ис­ти­ну за внеш­ний эф­фект. Но если от­бро­сить бы­то­вую мо­раль и по­смот­реть на это вы­ра­же­ние че­рез приз­му ис­то­рии, то мы уви­дим, что сама иди­о­ма оста­лась неиз­мен­ной, зато её ос­но­ва — сло­во «крас­ный» — пе­ре­жи­ла ин­те­рес­ную под­ме­ну смыс­лов.

Ис­то­ки: ко­гда сло­во «крас­ный» озна­ча­ло «кра­си­вый» В ста­ро­рус­ском язы­ке и фольк­ло­ре при­ла­га­тель­ное «крас­ный» име­ло чёт­кую эс­те­ти­че­скую при­вяз­ку. Оно было пол­ным си­но­ни­мом слов «кра­си­вый», «пре­крас­ный», «луч­ший». Мы до сих пор ис­поль­зу­ем эти ар­ха­из­мы, не за­ду­мы­ва­ясь об их эти­мо­ло­гии. «Крас­на де­ви­ца» в сказ­ках — это кра­са­ви­ца.

«Крас­ный угол» в избе — это свя­тое, са­мое по­чёт­ное и на­ряд­ное ме­сто, где ви­се­ли ико­ны. Даже глав­ная пло­щадь стра­ны — Крас­ная — по­лу­чи­ла своё на­зва­ние в XVII веке имен­но за свою кра­со­ту (до это­го она на­зы­ва­лась Тор­гом или По­жа­ром). Что же та­кое «крас­ное слов­цо» в этом кон­тек­сте? Об­ра­тим­ся к глав­но­му хра­ни­те­лю рус­ско­го сло­ва — Вла­ди­ми­ру Ива­но­ви­чу Далю.

В его «Тол­ко­вом сло­ва­ре жи­во­го ве­ли­ко­рус­ско­го язы­ка» мы на­хо­дим опре­де­ле­ние: «Крас­ное слов­цо, остро­та, ост­рая шут­ка. Крас­ная стро­ка, вся про­пис­ная, за­го­ло­вок, или но­вая, от стро­ки. Крас­ный склад, риф­ма. Крас­ное сло­во, на­пи­сан­ное от стро­ки, и от­лич­ным по­чер­ком, пе­ча­тью». Так фик­си­ру­ет­ся чи­сто эс­те­ти­че­ское вы­ра­же­ние — ма­стер­ское сло­во как укра­ше­ние речи, ещё не став­шее по­ли­ти­че­ским ин­стру­мен­том.

«Крас­ное слов­цо» в клас­си­че­ской ли­те­ра­ту­ре В рус­ской клас­си­че­ской ли­те­ра­ту­ре XIX века «крас­ное слов­цо» со­хра­ня­ло свою ис­кон­ную связь с кра­со­той и остро­той речи, но эта кра­со­та уже не была «чи­стой». Как по­ка­зы­ва­ют при­ме­ры, пи­са­те­ли пре­крас­но ви­де­ли и ту опас­ность, на ко­то­рую ука­зы­ва­ла по­го­вор­ка: ис­ку­ше­ние под­ме­нить суть бле­стя­щей фор­мой, а прав­ду — удач­ной остро­той. — Знаю, знаю, что вы хо­ти­те ска­зать, — пе­ре­бил её Пан­шин и сно­ва про­бе­жал паль­ца­ми по кла­ви­шам, — за ноты, за кни­ги, ко­то­рые я вам при­но­шу, за пло­хие ри­сун­ки, ко­то­ры­ми я укра­шаю ваш аль­бом, и так да­лее, и так да­лее.

Я могу всё это де­лать — и всё-таки быть эго­и­стом. Смею ду­мать, что вы не ску­ча­е­те со мною и что вы не счи­та­е­те меня за дур­но­го че­ло­ве­ка, но всё же вы по­ла­га­е­те, что я — как, бишь, это ска­за­но? — для крас­но­го слов­ца не по­жа­лею ни отца, ни при­я­те­ля. Тур­ге­нев И. С., «Дво­рян­ское гнез­до» (1858) В этом от­но­ше­нии я могу сви­де­тель­ство­вать, что со­се­ди наши были во­об­ще на­бож­ны; если же из­ред­ка и слу­ча­лось слы­шать празд­ное сло­во, то оно вы­ры­ва­лось без на­ме­ре­ния, имен­но толь­ко ради крас­но­го слов­ца, и всех та­ких празд­но­сло­вов без це­ре­мо­нии на­зы­ва­ли пу­сто­ме­ля­ми.

Сал­ты­ков-Щед­рин М. Е., «По­ше­хон­ская ста­ри­на» (1889) Нам из­вест­но, что Анет, как и па­пень­ка, лю­би­ла ска­зать крас­ное слов­цо, то есть за­ду­шев­ные свои меч­та­ния вы­дать за дей­стви­тель­ность. Пи­сем­ский А. Ф., «Сер­гей Пет­ро­вич Хо­за­ров и Мари Сту­пи­цы­на» (1851) Та­ким об­ра­зом, к на­ча­лу XX века вы­ра­же­ние нес­ло в себе слож­ный сплав зна­че­ний: эс­те­ти­че­ское одоб­ре­ние ма­стер­ско­го сло­ва и мо­раль­ное осуж­де­ние сло­ва пу­сто­го.

Оно было мощ­ным и неод­но­знач­ным ин­стру­мен­том имен­но ре­че­во­го по­ве­де­ния, ещё не за­тро­ну­тым идео­ло­ги­ей. Всё из­ме­ни­лось, ко­гда сама идео­ло­гия по­тре­бо­ва­ла но­во­го язы­ка. Пе­ре­лом 1917 года Ко­гда к вла­сти при­шли боль­ше­ви­ки, у них воз­ник­ла необ­хо­ди­мость быст­ро и до­ход­чи­во объ­яс­нить негра­мот­но­му на­се­ле­нию огром­ной стра­ны суть но­вой идео­ло­гии.

И здесь про­изо­шла бле­стя­щая, с точ­ки зре­ния по­лит­тех­но­ло­гий, опе­ра­ция: «при­ва­ти­за­ци­я» цве­та. Ре­во­лю­ци­о­не­ры не ста­ли изоб­ре­тать но­вый сло­варь с нуля, они взя­ли ста­рые, ве­ка­ми уко­ре­нив­ши­е­ся в под­со­зна­нии на­ро­да «ко­ды» и на­пол­ни­ли их но­вым со­дер­жа­ни­ем. Боль­ше­ви­ки мо­но­по­ли­зи­ро­ва­ли сло­во «крас­ный», как и сам цвет.

Сра­бо­тал ме­ха­низм, ко­то­рый со­вре­мен­ный бри­тан­ский био­лог и по­пу­ля­ри­за­тор на­у­ки Ричард До­кинз на­звал бы «ме­мо­м». В на­уч­ном смыс­ле (как это опи­са­но в кни­ге «Э­го­и­стич­ный ген» До­кин­за) мем — это не смеш­ная кар­тин­ка в ин­тер­не­те, а еди­ни­ца куль­тур­ной ин­фор­ма­ции, спо­соб­ная к ре­пли­ка­ции и вы­жи­ва­нию, слов­но ген в био­ло­ги­че­ской эво­лю­ции. Идея «Крас­ный = Кра­си­вый/Свя­той» была древним рус­ским ме­мом.

Со­вет­ская власть взло­ма­ла этот «код», за­ме­нив его на «Крас­ный = Ре­во­лю­ци­он­ный/Наш». Транс­фор­ма­ция была то­таль­ной. «Крас­ный угол» с ико­на­ми пре­вра­тил­ся в «Крас­ный уго­ло­к» с порт­ре­та­ми Ле­ни­на и пар­тий­ной ли­те­ра­ту­рой. По­яви­лись Крас­ная Ар­мия, Крас­ный флот, «Крас­ный па­харь»… В этом кон­тек­сте само по­ня­тие «крас­ное сло­во» неиз­беж­но по­ли­ти­зи­ро­ва­лось (кста­ти, имен­но так и на­зы­вал­ся один из со­вет­ских жур­на­лов).

Те­перь это было уже не про­сто ост­ро­ум­ное вы­ра­же­ние. «Крас­ным сло­во­м» ста­ла счи­тать­ся ре­во­лю­ци­он­ная ри­то­ри­ка — пла­мен­ная, аги­та­ци­он­ная, бес­ком­про­мисс­ная. Эс­те­ти­ка под­чи­ни­лась идео­ло­гии. Кра­со­та фра­зы ста­ла из­ме­рять­ся её по­лез­но­стью для дела ре­во­лю­ции. Этот се­ман­ти­че­ский пе­ре­во­рот по­ста­вил ста­рую иди­о­му в по­ло­же­ние смыс­ло­во­го нон­сен­са.

Те­перь она зву­ча­ла как скры­тая на­смеш­ка: «крас­но­е» — свя­щен­ный знак но­во­го строя, но «крас­ное слов­цо» — по-преж­не­му пу­стое крас­но­бай­ство. Власть мог­ла пе­ре­ко­ди­ро­вать цвет, но не смог­ла от­ме­нить мно­го­ве­ко­вую муд­рость це­лост­но­го вы­ра­же­ния. Судь­ба иди­о­мы: ок­сю­мо­рон со­вет­ской эпо­хи Судь­ба фра­зео­ло­гиз­ма в но­вую эпо­ху ока­за­лась па­ра­док­саль­ной.

В то вре­мя как сло­во «крас­ный» на­вяз­чи­во ти­ра­жи­ро­ва­лось, иди­о­ма «крас­ное слов­цо» ока­за­лась вы­тес­не­на из офи­ци­аль­но­го язы­ка и вы­со­кой ли­те­ра­ту­ры. Она ста­ла лек­си­че­ским из­го­ем, слиш­ком тес­но свя­зан­ным с до­ре­во­лю­ци­он­ной бы­то­вой мо­ра­лью. Од­на­ко на пе­ри­фе­рии язы­ка, в жи­вой речи, она не про­сто вы­жи­ла, а об­ре­ла но­вую силу.

В стране, где «крас­но­е» было зна­чи­мым, иди­о­ма, ис­поль­зу­ю­щая этот ко­рень для осуж­де­ния пу­сто­сло­вия, ста­ла тон­ким ин­стру­мен­том иро­нии. Она поз­во­ля­ла усо­мнить­ся в ис­крен­но­сти лю­бо­го па­фос­но­го вы­ска­зы­ва­ния, даже вы­дер­жан­но­го в пра­виль­ных то­нах. Так на­род­ная муд­рость, «за­ши­та­я» в по­го­вор­ку, ока­за­лась проч­нее идео­ло­ги­че­ской пе­ре­ко­ди­ров­ки: она со­хра­ни­ла своё скеп­ти­че­ское ядро, на­по­ми­ная, что за гром­ки­ми сло­ва­ми — пусть даже и «крас­ны­ми» — ча­сто скры­ва­ет­ся пу­сто­та.