От святок до шампанского: как русские писатели праздновали зиму

Кар­ти­на: Ген­рих Ма­ни­зер. Елоч­ный торг. До 1925 Ещё сто лет на­зад глав­ный зим­ний празд­ник в Рос­сии был один — Рож­де­ство Хри­сто­во. Но­вый год вос­при­ни­мал­ся ско­рее как его про­дол­же­ние, ти­хое по­сле­сло­вие. Ме­ня­лись ка­лен­да­ри, ру­ши­лись эпо­хи, но при­выч­ка со­би­рать­ся в эти дни вме­сте — за сто­лом, у ёлки, в раз­го­во­рах и иг­рах — оста­ва­лась.

Ли­те­ра­то­ры, чут­ко чув­ству­ю­щие вре­мя, про­жи­ва­ли зим­ние празд­ни­ки по-раз­но­му, но по­чти все­гда — ярко и по-сво­е­му. Пуш­кин: мас­ка­рад вме­сто елки В пуш­кин­скую эпо­ху Но­вый год от­ме­ча­ли в ос­нов­ном в сто­ли­цах и пре­иму­ще­ствен­но дво­ряне. Для кре­стьян и ме­щан это был Ва­си­льев день — вре­мя ко­ля­док, га­да­ний и «не­чи­стой си­лы», да ещё и при­хо­див­ший­ся уже по­сле Рож­де­ства.

Сам Пуш­кин встре­чал Но­вый год по ны­неш­ним мер­кам в Ста­рый Но­вый год — шум­но и свет­ски. В 1831 году он про­вёл ночь в мос­ков­ском ре­сто­ране «Яръ», сре­ди шам­пан­ско­го, трю­фе­лей и цы­ган­ских пе­сен. А по­сле — на­дев мас­ку и чер­ное до­ми­но, от­пра­вил­ся с дру­зья­ми ко­ле­сить по до­мам зна­ко­мых, иг­рая в кар­на­вал и узна­ва­ние.

Ёлка в те годы была ред­ко­стью, хотя Пуш­кин знал о ней: в его про­зе она по­яв­ля­ет­ся как при­ме­та «об­ра­зо­ван­но­сти». До­сто­ев­ский: ёлка и дет­ский вос­торг Для Фё­до­ра До­сто­ев­ско­го Рож­де­ство было преж­де все­го дет­ским празд­ни­ком. Он сам вы­би­рал боль­шую ёлку, укра­шал её све­ча­ми и звез­дой, с тре­пе­том вво­дил де­тей в ком­на­ту с за­жжён­ны­ми ог­ня­ми.

По­дар­ки были про­сты­ми, но ра­дость — без­гра­нич­ной: кар­тон­ные ло­шад­ки с сан­ка­ми мог­ли ли­шить сна и пи­са­те­ля, и всю се­мью. Рож­де­ствен­ский ве­чер у До­сто­ев­ских — это сла­до­сти, чай, до­маш­ний уют и ощу­ще­ние чуда, ради ко­то­ро­го от­кла­ды­ва­лись кни­ги и ра­бо­та. Но­вый год и Рож­де­ство чаще все­го про­хо­ди­ли дома, хотя ино­гда се­мья вы­би­ра­лась и «в лю­ди» — на служ­бу или празд­нич­ный бал.

Че­хов: юмор, пись­ма и пи­рог с сюр­при­зом В се­мье Че­хо­вых су­ще­ство­вал обы­чай печь рож­де­ствен­ский пи­рог с мо­нет­кой: кому по­па­дёт­ся — тому уда­ча на год. Сам Ан­тон Пав­ло­вич охот­но под­дер­жи­вал празд­нич­ное на­стро­е­ние пись­ма­ми — иро­нич­ны­ми, лас­ко­вы­ми, ино­гда по­чти па­ро­дий­ны­ми. Он умел по­здрав­лять так, что в несколь­ких стро­ках уме­ща­лись и шут­ка, и неж­ность, и на­деж­да на сча­стье.

Для Че­хо­ва празд­ник — это не па­фос, а теп­лое че­ло­ве­че­ское об­ще­ние, «че­пу­ха», пи­рог, пись­ма и ощу­ще­ние бли­зо­сти. Тол­стой: со­мне­ния, козы и яб­ло­ки Лев Тол­стой дол­го от­но­сил­ся к ёлке на­сто­ро­жен­но, счи­тая рож­де­ствен­ские обы­чаи слиш­ком да­ле­ки­ми от под­лин­но­го хри­сти­ан­ства. Но и он усту­пал — ради де­тей. В Яс­ной По­ляне под Но­вый год бы­ва­ли ужи­ны со све­ча­ми и шам­пан­ским, а сам граф мог неожи­дан­но пры­гать пе­ред детьми, на­ря­див­шись ко­зой.

По­дар­ков сво­им де­тям Тол­стой да­вал немно­го, зато щед­ро уго­щал кре­стьян­ских ре­бя­ти­шек — яб­ло­ка­ми, пря­ни­ка­ми, шо­ко­ла­дом, ко­то­рый то­гда был на­сто­я­щей ред­ко­стью. Празд­ник для него оста­вал­ся по­во­дом за­ду­мать­ся — и о вере, и о че­ло­ве­че­ской сла­бо­сти. Ёлка как об­раз эпо­хи К кон­цу XIX века ёлка ста­ла неотъ­ем­ле­мой ча­стью го­род­ско­го Рож­де­ства.

Ёлоч­ные ба­за­ры, сби­тень, дым ко­ст­ров и мо­роз — всё это за­пе­чат­лел Иван Шме­лев, пре­вра­тив празд­нич­ную Моск­ву в жи­вой ли­те­ра­тур­ный об­раз. Дет­ский вос­торг от ёлки, её за­па­ха — вос­ка, хвои, ман­да­ри­нов — вспо­ми­на­ли и в се­мье Цве­та­е­вых, где елка ста­но­ви­лась по­чти вол­шеб­ным су­ще­ством. По­сле ре­во­лю­ции: празд­ник во­пре­ки Ре­во­лю­ция не уни­что­жи­ла тра­ди­цию — она лишь из­ме­ни­ла её фор­му.

В доме Ми­ха­и­ла Бул­га­ко­ва по-преж­не­му ста­ви­ли ёлку, устра­и­ва­ли до­маш­ние спек­так­ли, били та­рел­ки с циф­ра­ми ухо­дя­ще­го года. Это был празд­ник ка­мер­ный, по­чти те­ат­раль­ный, но жи­вой. Анна Ах­ма­то­ва на­ря­жа­ла ёлку бу­маж­ны­ми фо­на­ри­ка­ми и иг­ра­ла с детьми, на­хо­дя в этом уте­ше­ние. Иван Бу­нин встре­чал Но­вый год в эми­гра­ции — скром­но, тре­вож­но, ино­гда по­чти без­ра­дост­но.

Но и он в кон­це кон­цов воз­вра­щал­ся к Пуш­ки­ну, пе­ре­чи­ты­вая его как опо­ру и внут­рен­ний дом. От ре­сто­ран­но­го шума Пуш­ки­на до ти­хой ёлки Ах­ма­то­вой, от дет­ско­го вос­тор­га До­сто­ев­ско­го до со­мне­ний Тол­сто­го — зим­ние празд­ни­ки в жиз­ни рус­ских пи­са­те­лей все­гда были боль­ше, чем про­сто да­той в ка­лен­да­ре. Это было вре­мя па­мя­ти, се­мьи, игры и раз­мыш­ле­ний.

И, по­жа­луй, имен­но по­это­му они так проч­но оста­лись не толь­ко в био­гра­фи­ях, но и в са­мой тка­ни рус­ской ли­те­ра­ту­ры.