«По праву разделённого страдания»: 50 лет со дня смерти Ольги Берггольц

В жиз­ни Оль­ги Берг­гольц были и лю­бовь, и из­ме­на, бо­лезнь, тюрь­ма, ги­бель близ­ких… И, ко­неч­но, ра­дость твор­че­ства, при­зна­ние огром­ной ауди­то­рии. Но глав­ное – в её жиз­ни были дни и ночи бло­кад­но­го Ле­нин­гра­да, на­все­гда сде­лав­шие Берг­гольц сим­во­лом ве­ли­кой стой­ко­сти на­ше­го на­ро­да. И вме­сте с тем – сим­во­лом по­э­зии, бро­са­ю­щей вы­зов Року, и по­беж­да­ю­щей не смот­ря ни на что.

Се­год­ня – 50 лет со дня ее смер­ти. Бло­ка­да и сво­бо­да Берг­гольц, в на­ча­ле вой­ны при­шед­шая ра­бо­тать на ра­дио, ста­ла на­сто­я­щим го­ло­сом на­деж­ды для ты­сяч ле­нин­град­цев, остав­ших­ся в бло­кад­ном коль­це. Па­дая от го­ло­да, за­мер­зая, она вела про­грам­мы, об­ра­ща­ясь к жи­те­лям го­ро­да: на­дей­тесь! Жи­ви­те! Ко­гда в эфи­ре зву­ча­ли сло­ва: «Го­во­рит Ле­нин­град!»

, воз­ле гром­ко­го­во­ри­те­лей со­би­ра­лись тол­пы из­мож­дён­ных лю­дей. И если Москва го­во­ри­ла бар­хат­ным, но твер­дым го­ло­сом Юрия Ле­ви­та­на, то Ле­нин­град – за­ду­шев­ным го­ло­сом Берг­гольц. Очень сим­во­лич­но, счи­таю! А вот эпи­зод из её днев­ни­ка. В са­мый го­лод Берг­гольц, по до­ро­ге на ра­дио, сва­ли­лась и, об­на­ру­жив, что си­дит на вмерз­шем в лед че­ло­ве­ке, по­ня­ла, что и сама умрёт тут, не вста­нет.

Но уже сквозь пред­смерт­ную дрё­му, услы­ша­ла вдруг го­лос ра­дио, убеж­дав­ший лю­дей жить. Это был её соб­ствен­ный го­лос! «Ни­кто не за­быт, и ни­что не за­бы­то»… Это ведь её стро­ка на­по­ми­на­ет нам дол­гие годы о ве­ли­ком по­дви­ге жи­те­лей Ле­нин­гра­да и всей стра­ны. Ка­жет­ся, эту стро­ку при­ду­мал сам на­род – что ж, ведь лю­бой на­сто­я­щий поэт и есть вы­ра­зи­тель са­мо­го со­кро­вен­но­го, что есть в на­род­ной душе.

Од­на­ко были в дни бло­ка­ды и свет­лые мо­мен­ты «жиз­ни на­зло», чув­ство мо­раль­ной по­бе­ды над гро­зя­щим уни­что­же­ни­ем. В гря­зи, во мра­ке, в го­ло­де, в пе­ча­ли, где смерть как тень та­щи­лась по пя­там, та­ки­ми мы счаст­ли­вы­ми бы­ва­ли, та­кой сво­бо­дой бур­ною ды­ша­ли, что вну­ки по­за­ви­до­ва­ли б нам. – пи­са­ла она в по­э­ме «Фев­раль­ский днев­ни­к».

Боль­шая лю­бовь и боль­шая беда А до это­го было счаст­ли­вое дет­ство в пол­ном книг доме отца, об­ру­сев­ше­го нем­ца, вра­ча, и ма­те­ри, вы­пуск­ни­цы Бе­с­ту­жев­ских кур­сов. (Оль­га ро­ди­лась в 1910 году. Их дом сто­ял на Нев­ском, хоть и да­ле­ко от са­мых па­рад­ных мест Пе­тер­бур­га-Ле­нин­гра­да.) Ран­ний и успеш­ный по­э­ти­че­ский де­бют.

Успех у ли­те­ра­тур­ной мо­ло­де­жи Пи­те­ра. Уди­ви­тель­ная, ка­кая-то незем­ная юная кра­со­та – как мож­но по­нять даже по ста­рым фото. И – та са­мая лю­бовь, что бу­дет пом­нить­ся все­гда. Бо­рис Кор­ни­лов был кра­сав­цем. По­ко­ри­те­лем де­ви­чьих сер­дец. Пре­крас­ным по­этом есе­нин­ской шко­лы. Успел про­сла­вить­ся на всю стра­ну, на­пи­сав стро­ки «Пес­ни о встреч­но­м».

Помни­те? «Нас утро встре­ча­ет про­хла­дой, нас вет­ром встре­ча­ет река…» Ну и вёл себя – со­от­вет­ствен­но сво­е­му пред­став­ле­нию о по­ве­де­нии по­этов. То есть раз­гуль­но (и это еще мяг­ко го­во­ря). Пьян­ство. Из­ме­ны…. Их брак не про­длил­ся дол­го. Но вспо­ми­нать Бо­ри­са Оль­га бу­дет всю жизнь. «Сей­час пе­ре­чи­ты­ваю сти­хи Бо­ри­са Кор­ни­ло­ва, — сколь­ко в них силы и та­лан­та!

Он был моим пер­вым муж­чи­ной, моим му­жем и от­цом мо­е­го пер­во­го ре­бён­ка... Сколь­ко силы было, веры, бес­стра­шия… было ощу­ще­ние неис­чер­пан­но­сти, бес­ко­неч­но­сти жиз­ни, была неру­ши­мая убеж­дён­ность в деле, в пра­виль­но­сти все­го, что де­лал… Где же, где всё?» – с го­ре­чью на­пи­шет Берг­гольц в пред­во­ен­ном днев­ни­ке.

Бо­ри­са рас­стре­ля­ют в 1938 году. Их дочь умрет ещё рань­ше. Умрёт и ещё один ре­бе­нок, от но­во­го мужа, Ни­ко­лая Мол­ча­но­ва (Мол­ча­нов по­гиб­нет в бло­ка­ду…). А сама Оль­га бу­дет аре­сто­ва­на, под­верг­ну­та жест­ко­му до­про­су, про­ве­дёт в тюрь­ме пол­го­да – к сча­стью, по­сле это­го вы­пу­ще­на на сво­бо­ду. Уже по­сле вой­ны она бу­дет хло­по­тать о ре­а­би­ли­та­ции Кор­ни­ло­ва, на­пи­шет пре­ди­сло­вие к его пер­во­му по­смерт­но­му сбор­ни­ку…

Оль­га Берг­гольц умер­ла в 65 лет. Жила непро­сто. Сра­зу по­сле вой­ны над ней сно­ва на­вис­ла угро­за аре­ста. Была неустро­ен­ность в лич­ной жиз­ни. Оди­но­че­ство. Слож­ные пси­хо­ло­ги­че­ские мо­мен­ты. Обо всём этом на­пи­са­но в её очень от­кро­вен­ных днев­ни­ках, ко­то­рые были опуб­ли­ко­ва­ны толь­ко по­сле смер­ти по­этес­сы. Но была и чу­дес­ная ав­то­био­гра­фи­че­ская по­весть «Днев­ные звёз­ды», и но­вые сти­хи, и та ве­ли­кая бла­го­дар­ность, ко­то­рую ис­пы­ты­ва­ли к ней все, про­шед­шие бло­ка­ду.

Мо­жет быть, и вы­жив­шие бла­го­да­ря её сти­хам. Не это ли выс­шая на­гра­да для лю­бо­го по­эта! Я го­во­рю за всех, кто здесь по­гиб. В моих сти­хах глу­хие их шаги, их веч­ное и жар­кое ды­ха­нье. Я го­во­рю за всех, кто здесь жи­вёт, кто про­хо­дил огонь, и смерть, и лёд, я го­во­рю, как плоть твоя, на­род, по пра­ву раз­де­лён­но­го стра­да­нья...