Почему Есенин не хотел печатать свои ранние стихи

За несколь­ко ме­ся­цев до смер­ти Сер­гей Есе­нин успел под­го­то­вить трёх­том­ное со­бра­ние со­чи­не­ний, ко­то­рое так и не успел от­кор­рек­ти­ро­вать. Пер­вая пар­тия гра­нок при­шла в день его по­хо­рон ― 31 де­каб­ря 1925 года. Но ещё за год до это­го, в 1924 году, поэт на­пи­сал пре­ди­сло­вие к пла­ни­ро­вав­ше­му­ся двух­том­ни­ку, в ко­то­ром со­дер­жа­лись по­ра­зи­тель­ные сло­ва: «Этот этап я не счи­таю твор­че­ски мне при­над­ле­жа­щи­м».

Речь шла о ре­ли­ги­оз­ных сти­хах ран­не­го пе­ри­о­да — той са­мой ли­ри­ке, ко­то­рая при­нес­ла ему первую сла­ву. Что же за­ста­ви­ло зре­ло­го по­эта от­речь­ся от про­из­ве­де­ний, с ко­то­рых на­чи­нал­ся его путь? По­че­му сти­хи, ко­то­рые по­лю­би­лись чи­та­те­лям, ка­за­лись са­мо­му ав­то­ру чу­жи­ми и неудоб­ны­ми? Это не про­сто при­зна­ние юно­ше­ских оши­бок.

Это мно­го­уров­не­вая дра­ма: эс­те­ти­че­ская, био­гра­фи­че­ская и, на­ко­нец, глу­бо­ко лич­ная. Пер­вый и са­мый оче­вид­ный мо­тив — бес­по­щад­ный про­фес­си­о­на­лизм. Есе­нин об­ла­дал аб­со­лют­ным по­э­ти­че­ским слу­хом, и к на­ча­лу 1920-х го­дов он пре­крас­но слы­шал всю «сы­ро­сть», всю уче­ни­че­скую вто­рич­ность сво­их сти­хов 1910–1914 го­дов.

В пре­ди­сло­вии к со­бра­нию со­чи­не­ний 1924 года Есе­нин при­зна­вал­ся: «Са­мый ще­кот­ли­вый этап — это моя ре­ли­ги­оз­ность, ко­то­рая очень от­чёт­ли­во от­ра­зи­лась на моих ран­них про­из­ве­де­ни­ях». Поэт объ­яс­нял эту ре­ли­ги­оз­ность внеш­ни­ми об­сто­я­тель­ства­ми: «На ран­них сти­хах моих ска­за­лось весь­ма силь­ное вли­я­ние мо­е­го деда. Он с трёх лет вдалб­ли­вал мне в го­ло­ву ста­рую пат­ри­ар­халь­ную цер­ков­ную куль­ту­ру.

От­ро­ком меня тас­ка­ла по всем рос­сий­ским мо­на­сты­рям баб­ка». Дед Есе­ни­на по отцу, Ни­ки­та Оси­по­вич, в мо­ло­до­сти го­то­вил­ся уйти в мо­на­стырь и меч­тал о жиз­ни ду­хов­ной. Из-за этой несбыв­шей­ся меч­ты к де­тям и вну­кам на­все­гда при­ста­ло про­зви­ще «мо­на­хи». Ба­буш­ка по ма­те­рин­ской ли­нии, На­та­лья Ев­ти­хи­ев­на, была на­бож­на и лю­би­ла хо­дить по мо­на­сты­рям.

Мать Есе­ни­на счи­та­лась луч­шей пе­сен­ни­цей в селе Кон­стан­ти­но­ве. В та­кой ат­мо­сфе­ре и рож­да­лись пер­вые сти­хи, про­пи­тан­ные ре­ли­ги­оз­ны­ми об­ра­за­ми и на­стро­е­ни­я­ми. За­ды­мил­ся ве­чер, дрем­лет кот на бру­се, Кто-то по­мо­лил­ся: «Гос­по­ди Ис­у­се». По­лы­ха­ют зори, ку­рят­ся ту­ма­ны, Над рез­ным окош­ком за­на­вес баг­ря­ный. Вьют­ся па­у­ти­ны с зо­ло­той по­ве­ти.

Где-то мышь скре­бёт­ся в за­тво­рён­ной кле­ти... У лес­ной по­ля­ны ― в свяс­лах коп­ны хле­ба, Ели, слов­но ко­пья, упер­ли­ся в небо. За­ка­ди­ли ды­мом под ро­сою рощи... В серд­це по­чи­ва­ют ти­ши­на и мощи. 1912 г. Но в 1924 году Есе­нин про­сил чи­та­те­лей «от­но­сить­ся ко всем моим Ис­у­сам, Бо­жьим Ма­те­рям и Ми­ко­лам, как к ска­зоч­но­му в по­э­зи­и».

Он пи­сал: «О­т­ри­цать я в себе это­го эта­па вы­чёр­ки­ва­ни­ем не могу так же, как и всё че­ло­ве­че­ство не мо­жет смыть пе­ри­о­да двух ты­сяч лет хри­сти­ан­ской куль­ту­ры…» За эти­ми сло­ва­ми чув­ству­ет­ся и дав­ле­ние эпо­хи. «От мно­гих моих ре­ли­ги­оз­ных сти­хов и поэм я бы с удо­воль­стви­ем от­ка­зал­ся, но они име­ют боль­шое зна­че­ние как путь по­эта до ре­во­лю­ции, в ре­во­лю­цию и по­сле ре­во­лю­ции в мо­мент но­вых форм бы­та», ― пи­сал Есе­нин.

Со­вет­ская власть раз­вер­ну­ла ан­ти­ре­ли­ги­оз­ную кам­па­нию, и ему при­хо­ди­лось оправ­ды­вать­ся за своё про­шлое. Что же это было за про­шлое? Это были сти­хи, во­шед­шие в его ру­ко­пис­ный сбор­ник «Боль­ные ду­мы» (1912) и дру­гие ран­ние опы­ты. Они были от­кро­вен­но под­ра­жа­тель­ны­ми. В них слы­ша­лись ин­то­на­ции Алек­сея Коль­цо­ва, Ива­на Ни­ки­ти­на, Апол­ло­на Ко­ринф­ско­го и осо­бен­но по­пу­ляр­но­го в на­ро­де Спи­ри­до­на Дрож­жи­на.

Это была по­э­зия сен­ти­мен­таль­но-пей­заж­ная, ди­дак­тич­ная, с «су­саль­ной» ре­ли­ги­оз­но­стью и на­ив­ным бы­то­пи­са­ни­ем. Вот уж ве­чер. Роса Бле­стит на кра­пи­ве. Я стою у до­ро­ги, При­сло­нив­шись к иве От луны свет боль­шой Пря­мо на нашу кры­шу. Где-то песнь со­ло­вья Вда­ле­ке я слы­шу. Хо­ро­шо и теп­ло, Как зи­мой у печ­ки. И бе­рё­зы сто­ят, Как боль­шие свеч­ки.

И вда­ли за ре­кой, Вид­но, за опуш­кой, Сон­ный сто­рож сту­чит Мёрт­вой ко­ло­туш­кой. (1910) В этой за­ри­сов­ке нет ещё ни Есе­ни­на-ме­та­фо­ри­ста, ни Есе­ни­на-тра­ги­ка. Поэт, ко­то­рый поз­же на­пи­шет «Не жа­лею, не зову, не пла­чу...» или «Пись­мо к жен­щи­не», ве­ро­ят­но, не мог без внут­рен­не­го со­дро­га­ния смот­реть на эти про­бы пера.

Он вы­рос из них так же, как че­ло­век вы­рас­та­ет из дет­ской одеж­ды. Он соб­ствен­но­руч­но раз­де­лил «с­па­сён­ны­е» ран­ние сти­хи на цик­лы «Ба­буш­ки­ны сказ­ки», «Ма­ко­вые по­бас­ки», бук­валь­но мар­ки­руя их как уче­ни­че­ские. По­след­няя жена Есе­ни­на, Со­фья Ан­дре­ев­на Тол­стая-Есе­ни­на, оста­ви­ла цен­ные вос­по­ми­на­ния о ра­бо­те по­эта над со­бра­ни­ем со­чи­не­ний.

В сво­их от­дель­ных за­пи­сях она со­об­ща­ет, что сти­хо­тво­ре­ния «Вот уж ве­чер. Роса…», «Там, где ка­пуст­ные гряд­ки…» ― «по сло­вам Есе­ни­на, это его пер­вые сти­хи. Счи­тая их сла­бы­ми, он не хо­тел вклю­чать их в “Со­бра­ние”. Со­гла­сил­ся на­пе­ча­тать сти­хи толь­ко бла­го­да­ря прось­бе сво­их близ­ких. Текст был про­дик­то­ван им.

Дата про­став­ле­на по его ука­за­ни­ю». Ещё одна про­бле­ма была свя­за­на со сбор­ни­ком «Го­лу­бень», ко­то­рый вы­шел уже по­сле Фев­раль­ской ре­во­лю­ции 1917 года. Есе­нин по­свя­тил цикл сти­хов им­пе­ра­три­це Алек­сан­дре Фё­до­ровне — он чи­тал ей свои про­из­ве­де­ния в Цар­ско­сель­ском ли­цее и по­лу­чил раз­ре­ше­ние на по­свя­ще­ние.

Цен­зу­ра убра­ла это по­свя­ще­ние, хотя от­дель­ные кор­рек­тур­ные от­тис­ки с ро­ко­вым «Бла­го­го­вей­но по­свя­ща­ю» всё же со­хра­ни­лись. В со­вет­ское вре­мя та­кая стра­ни­ца био­гра­фии ста­ла крайне неудоб­ной. По­бег из «зо­ло­той из­бы»: вой­на с «клю­ев­щи­ной» Вто­рой мо­тив куда слож­нее и дра­ма­тич­нее. Это не про­сто рост, это по­бег.

Ко­гда Есе­нин в мар­те 1915 года при­был в Пет­ро­град, он был встре­чен вос­тор­жен­но. Но этот вос­торг имел свою цену. Алек­сандр Блок по­сле пер­вой встре­чи за­пи­сал в днев­ни­ке: «Кре­стья­нин Ря­зан­ской губ., 19 лет. Сти­хи све­жие, чи­стые, го­ло­си­стые, мно­го­слов­ные…» По вос­по­ми­на­ни­ям Анны Из­ряд­но­вой, ко­гда Есе­нин вме­сте с Клю­е­вым чи­тал сти­хи в «Эс­те­ти­ке», на них смот­ре­ли «как на ди­ко­вин­ку».

Его при­ня­ли в сто­лич­ных са­ло­нах, но при­ня­ли в очень кон­крет­ной роли: как «пас­туш­ка», «кре­стьян­ско­го са­мо­род­ка». Есе­нин по­на­ча­лу иг­рал эту роль не без удо­воль­ствия: чи­тал сти­хи в вы­ши­той ру­ба­хе, го­лу­бой под­дёв­ке и са­фья­но­вых са­пож­ках, на­ро­чи­то «о­ка­я» на ря­зан­ский ма­нер. Глав­ным идео­ло­гом это­го «кре­стьян­ско­го» на­прав­ле­ния в по­э­зии был Ни­ко­лай Клю­ев.

Есе­нин по­на­ча­лу ви­дел в нём учи­те­ля, но очень ско­ро их пути разо­шлись. Клю­ев был мо­ну­мен­та­лен, ар­ха­и­чен, он стро­ил миф о «му­жиц­ком рае», об «из­бя­ном кос­мо­се». Есе­нин же был ди­на­ми­чен, тра­ги­чен, его Русь была не ста­тич­ной, а гиб­ну­щей, раз­ди­ра­е­мой го­ро­дом ― «же­лез­ным го­сте­м» («Со­ро­ко­уст»). Есе­нин по­нял, что имидж «пас­туш­ка» — это ло­вуш­ка, клет­ка, ко­то­рая не даёт ему раз­ви­вать­ся.

Он не хо­тел быть веч­ным «под­го­лос­ко­м» Клю­е­ва. Тем не ме­нее его ран­ние сти­хи, со­бран­ные в пер­вом сбор­ни­ке «Ра­ду­ни­ца» (1916), были по­э­ти­че­ским «пас­пор­то­м» это­го об­ра­за. Они иде­аль­но укла­ды­ва­лись в «кре­стьян­ский» миф. И что­бы убить в себе «пас­туш­ка», Есе­ни­ну нуж­но было от­речь­ся от этих сти­хов. Его скан­да­лы, има­жи­низм, ци­линдр и ла­ко­вые штиб­ле­ты — всё это было ча­стью ярост­но­го бун­та про­тив «лап­тей» и «вы­ши­ва­но­к», в ко­то­рые его пы­та­лись на­ря­дить.

Эво­лю­ция как при­чи­на от­ре­че­ния В пись­ме к Га­лине Бе­ни­слав­ской в де­каб­ре 1924 года Есе­нин при­зна­вал­ся: «Я чув­ствую себя про­свет­лён­ным… Я по­нял, что та­кое по­э­зия. Не го­во­ри­те мне необ­ду­ман­ных слов, что я пе­ре­стал от­де­лы­вать сти­хи. Во­все нет. На­обор­от, я сей­час к фор­ме стал ещё бо­лее тре­бо­ва­те­лен. Толь­ко я при­шёл к про­сто­те…»

Как пи­сал ли­те­ра­ту­ро­вед Аль­фред Бем, «для по­эта по­чти неиз­бе­жен путь от “слож­но­сти” к “про­сто­те”, от пре­об­ра­зо­ва­ния мира ве­щей к пре­об­ра­зо­ва­нию “мира души”. Эта по­след­няя про­сто­та — итог ве­ли­чай­шей слож­но­сти, фор­маль­ное со­вер­шен­ство ко­то­рой да­ёт­ся и боль­шим по­э­ти­че­ским опы­том, и огром­ной ду­хов­ной на­пря­жён­но­стью». Осо­бен­но­стью твор­че­ства зре­ло­го Есе­ни­на ста­ла диа­ло­гич­ность.

Ли­ри­че­ский ге­рой по­эта ве­дёт диа­лог с са­мим со­бой, и на­пря­жён­ность это­го диа­ло­га, его мно­го­мер­ность с наи­боль­шей си­лой про­яви­лись в позд­ней ли­ри­ке. Уси­ли­лись фи­ло­соф­ские мо­ти­вы: осмыс­ле­ние соб­ствен­ной жиз­ни, по­гру­же­ние в вос­по­ми­на­ния, под­ве­де­ние ито­гов. Мы те­перь ухо­дим по­не­мно­гу В ту стра­ну, где тишь и бла­го­дать.

Мо­жет быть, и ско­ро мне в до­ро­гу Брен­ные по­жит­ки со­би­рать. Ми­лые бе­рё­зо­вые чащи! Ты, зем­ля! И вы, рав­нин пес­ки! Пе­ред этим сон­мом ухо­дя­щим Я не в си­лах скрыть сво­ей тос­ки. 1924 г. В ав­то­био­гра­фии 1925 года Есе­нин под­чёр­ки­вал: «В смыс­ле фор­маль­но­го раз­ви­тия те­перь меня тя­нет всё боль­ше к Пуш­ки­ну». К пуш­кин­ской ём­ко­сти, ор­га­нич­но­сти, к «м­но­го­мыс­лен­ной про­сто­те» он при­хо­дит в по­след­ние годы жиз­ни.

Ре­дак­тор соб­ствен­ной ле­ген­ды: что Есе­нин хо­тел оста­вить по­том­кам Тре­тий мо­тив — это хо­лод­ная стра­те­гия ге­ния, стро­я­ще­го соб­ствен­ный ка­нон. Пе­ре­ехав в Моск­ву и став в 1919 году од­ним из ли­де­ров има­жи­низ­ма, Есе­нин со­вер­шил ра­ди­каль­ный эс­те­ти­че­ский раз­во­рот. Има­жи­низм с его куль­том «об­ра­за как са­мо­це­ли», ур­ба­низ­мом, эпа­та­жем и фор­маль­ной изощ­рён­но­стью был несов­ме­стим с на­ив­ной и ре­ли­ги­оз­ной «Ра­ду­ни­цей».

По­э­ти­ка «Ис­по­ве­ди ху­ли­га­на» (1920) от­ри­ца­ла по­э­ти­ку его ран­них сти­хов. Есе­нин на­чал ак­тив­но управ­лять сво­им на­сле­ди­ем. Он не хо­тел, что­бы уста­рев­шие, уче­ни­че­ские тек­сты сто­я­ли в од­ном ряду с «Пу­га­чё­вы­м», «Ан­ной Сне­ги­ной» и «Чёр­ным че­ло­ве­ко­м». Он дей­ство­вал не как сен­ти­мен­таль­ный юно­ша, а как жёст­кий ре­дак­тор, фор­ми­ру­ю­щий свой «зо­ло­той фон­д».

Он вы­чи­щал «шу­м», остав­ляя толь­ко то, что сам счи­тал на­сто­я­щим Есе­ни­ным. Па­ра­докс: при­нять свой путь, от­ре­ка­ясь от ис­то­ков Зре­лый Есе­нин ока­зал­ся в па­ра­док­саль­ной си­ту­а­ции: ран­ние сти­хи при­нес­ли ему сла­ву, но от них он хо­тел от­речь­ся. Тем не ме­нее по прось­бе близ­ких он со­гла­сил­ся вклю­чить их в со­бра­ние со­чи­не­ний.

И объ­яс­нял это так: «О­т­ри­цать я в себе это­го эта­па вы­чёр­ки­ва­ни­ем не мо­гу». Есе­нин под­пи­сал до­го­вор с Го­сиз­да­том на вы­пуск «Со­бра­ния сти­хо­тво­ре­ний» в трёх то­мах 30 июня 1925 года. Он хо­тел это­го из­да­ния «до нерв­ных вздра­ги­ва­ний». В ок­тяб­ре 1924 года он пи­сал: «В­друг по­мрёшь — сде­ла­ют всё не так, как на­до».

Про­чи­тать кор­рек­ту­ру он не успел: пер­вая пар­тия гра­нок при­шла в день его по­хо­рон. Само стрем­ле­ние из­дать со­бра­ние со­чи­не­ний, вклю­чив туда и ран­ние «сла­бы­е» сти­хи, го­во­рит о глав­ном. Есе­нин при­нял свой путь це­ли­ком: со все­ми ошиб­ка­ми, про­ти­во­ре­чи­я­ми, по­ис­ка­ми. От «сми­рен­но­го ино­ка» 1914 года до по­эта-фи­ло­со­фа по­след­них дней.

От маль­чи­ка, под­ра­жав­ше­го ча­стуш­кам, до ма­сте­ра, ко­то­рый сво­ей кро­вью на­пи­сал по­след­нее сти­хо­тво­ре­ние: До сви­да­нья, друг мой, до сви­да­нья. Ми­лый мой, ты у меня в гру­ди. Пред­на­зна­чен­ное рас­ста­ва­нье Обе­ща­ет встре­чу впе­ре­ди. До сви­да­нья, друг мой, без руки, без сло­ва, Не гру­сти и не пе­чаль бро­вей, — В этой жиз­ни уми­рать не ново, Но и жить, ко­неч­но, не но­вей.

1925 г.