Почему Пастернак на самом деле отказался от Нобелевской премии

«Я по­лу­чил из­ве­стие о при­суж­де­нии мне Но­бе­лев­ской пре­мии. По­тря­сён. Бла­го­да­рен, тро­нут, сму­щён», — те­ле­грам­ма Бо­ри­са Па­стер­на­ка в Шве­цию, ок­тябрь 1958 года. А спу­стя несколь­ко дней — дру­гая, буд­то из дру­го­го мира: «С учё­том того зна­че­ния, ко­то­рое при­суж­де­ние пре­мии по­лу­чи­ло в об­ще­стве, я вы­нуж­ден от­ка­зать­ся от этой неза­слу­жен­ной че­сти.

Про­шу не при­ни­мать мо­е­го от­ка­за за про­яв­ле­ние неува­же­ни­я». Так один из са­мых по­э­тич­ных и тра­гич­ных эпи­зо­дов XX века пре­вра­тил­ся в миф. Миф о по­эте, ко­то­ро­го за­ста­ви­ли от­речь­ся от глав­ной пре­мии в мире. Но где кон­ча­ет­ся ле­ген­да и на­чи­на­ет­ся ис­ти­на? Осень 1958-го: мир ап­ло­ди­ру­ет — стра­на гне­ва­ет­ся Но­бе­лев­ская пре­мия по ли­те­ра­ту­ре 1958 года при­суж­да­ет­ся Бо­ри­су Лео­ни­до­ви­чу Па­стер­на­ку — «за зна­чи­тель­ные до­сти­же­ния в со­вре­мен­ной ли­ри­че­ской по­э­зии и в об­ла­сти ве­ли­кой рус­ской эпи­че­ской тра­ди­ци­и».

За ним — ав­тор «Д­ок­то­ра Жи­ва­го», ро­ма­на, за­пре­щён­но­го в СССР и из­дан­но­го в 1957 году в Ита­лии Джан­джа­ко­мо Фель­три­нел­ли. Пуб­ли­ка­ция за гра­ни­цей ста­ла вы­зо­вом си­сте­ме. Со­вет­ская цен­зу­ра счи­та­ла ро­ман «ан­ти­со­вет­ски­м», «ре­ли­ги­оз­но-ин­ди­ви­ду­а­ли­сти­че­ски­м», «и­део­ло­ги­че­ски вред­ны­м». Но для Ев­ро­пы он стал от­кро­ве­ни­ем — сви­де­тель­ством о че­ло­ве­че­ском до­сто­ин­стве в эпо­ху то­та­ли­та­риз­ма.

В ок­тяб­ре 1958-го весь мир об­суж­дал не про­сто пи­са­те­ля, а сим­вол сво­бо­ды. И в тот же мо­мент — со­вет­ские га­зе­ты, от «Прав­ды» до «Ком­со­моль­ской прав­ды», раз­во­ра­чи­ва­ют кам­па­нию трав­ли: «Ли­те­ра­тур­ный вы­ро­до­к», «От­ще­пе­не­ц», «Кле­вет­ник на со­ци­а­ли­сти­че­скую дей­стви­тель­но­сть». Па­стер­нак ста­но­вит­ся из­го­ем в соб­ствен­ной стране.

Его го­то­вят к вы­сыл­ке. «Я не уехал, по­то­му что свя­зан с Рос­си­ей» Па­стер­нак мог спа­стись. По од­ной из неофи­ци­аль­ных вер­сий: Швед­ская ака­де­мия пред­ло­жи­ла ему вы­езд в Шве­цию, с ви­зой и при­гла­ше­ни­ем. Но он от­ка­зал­ся. В пись­ме пре­мьер-ми­ни­стру Шве­ции он пи­сал, что воз­мож­ность уехать за пре­де­лы ро­ди­ны для него «рав­на смер­ти».

Это была не поза и не жест ге­роя. Па­стер­нак пре­крас­но по­ни­мал: если он по­ки­нет стра­ну, ему не поз­во­лят вер­нуть­ся. А глав­ное — оста­нет­ся здесь Оль­га Ивин­ская, его воз­люб­лен­ная, вдох­но­ви­тель­ни­ца Лары из «Д­ок­то­ра Жи­ва­го». Она уже од­наж­ды про­шла че­рез ла­ге­ря за связь с ним. И Па­стер­нак по­ла­гал: уедет он — аре­сту­ют её сно­ва.

Две те­ле­грам­мы: бла­го­дар­ность и от­ре­че­ние Ис­то­рия с дву­мя те­ле­грам­ма­ми до сих пор оку­та­на тай­ной, а ис­то­ри­ки спо­рят, так и не при­дя к еди­но­му мне­нию. Пер­вая те­ле­грам­ма — от­прав­лен­ная в Шве­цию 23 ок­тяб­ря 1958 года, из­вест­на по тек­сту: «Без­мер­но бла­го­да­рен, тро­нут, гор­жусь, сму­щён». А уже 29 ок­тяб­ря при­хо­дит вто­рая — от­каз.

В со­вет­ской пе­ча­ти по­яви­лось утвер­жде­ние, буд­то Па­стер­нак сам от­пра­вил этот от­каз, «о­со­знав по­ли­ти­че­скую си­ту­а­ци­ю». Од­на­ко до­ку­мен­ты сви­де­тель­ству­ют: за этой те­ле­грам­мой сто­я­ло дав­ле­ние на уровне ЦК КПСС. Со­глас­но ар­хи­ву Алек­сандра Яко­вле­ва (до­ку­мент № 5, РГА­НИ, ф. 5, оп. 36, д. 37, л. 18), в ав­гу­сте 1957 года Па­стер­нак уже стал­ки­вал­ся с цен­зур­ным дав­ле­ни­ем — его за­ста­ви­ли на­пра­вить Фель­три­нел­ли те­ле­грам­му с прось­бой «вер­нуть ру­ко­пись», яко­бы «не­за­вер­шён­ну­ю».

Ори­ги­нал этой те­ле­грам­мы с под­пи­сью по­эта на­хо­дил­ся у т. По­ли­кар­по­ва, со­труд­ни­ка от­де­ла куль­ту­ры ЦК. Тот же ме­ха­низм по­вто­рил­ся и в 1958 году. Те­ле­грам­ма-«от­каз» от Но­бе­лев­ки так­же была от­ре­дак­ти­ро­ва­на и от­прав­ле­на не из дома по­эта, а че­рез офи­ци­аль­ные ка­на­лы. Ис­сле­до­ва­тель Алек­сандр Жол­ков­ский в ста­тье для «Но­во­го ми­ра» (№ 4, 1998) пи­сал: «Фор­му­ли­ров­ки в те­ле­грам­ме не па­стер­на­ков­ские: это язык чи­нов­ни­ков, а не по­эта.

Со­че­та­ние “неза­слу­жен­ной че­сти” для Па­стер­на­ка неха­рак­тер­но». Ар­хив­ные сле­ды: где хра­нит­ся ори­ги­нал По­пыт­ки най­ти под­лин­ный текст от­каз­ной те­ле­грам­мы пред­при­ни­ма­лись не раз. В ар­хи­вах РГА­НИ и ГАЛИ хра­нят­ся ко­пии слу­жеб­ных за­пи­сок, ука­зы­ва­ю­щих, что «ори­ги­нал с под­пи­сью ав­то­ра име­ет­ся у т. По­ли­кар­по­ва».

Эта за­пись да­ти­ро­ва­на 28 ав­гу­ста 1957 года, под­пись — Шев­ля­гин. На сай­те pasternak.niv.ru при­во­дит­ся тот же ис­точ­ник, с уточ­не­ни­ем: «с под­пи­сью ав­то­ра». Од­на­ко фо­то­ко­пий (ска­нов) в от­кры­том до­сту­пе до сих пор нет — ве­ро­ят­но, до­ку­мен­ты оста­ют­ся в фон­дах с огра­ни­чен­ным до­сту­пом. В из­да­нии «Пе­ре­пис­ка Бо­ри­са Па­стер­на­ка» (1990, «Ху­до­же­ствен­ная ли­те­ра­ту­ра») тек­сты пи­сем и те­ле­грамм при­ве­де­ны в ре­дак­ци­он­ной рас­шиф­ров­ке — без фо­то­ти­пий.

В ар­хи­ве ИРЛИ (pasternak.literature-archive.ru) так­же раз­ме­ще­ны тек­сты позд­них пи­сем, но не сами ори­ги­на­лы. Та­ким об­ра­зом, мы зна­ем о су­ще­ство­ва­нии те­ле­грамм, их со­дер­жа­ния и марш­ру­та, но не ви­де­ли под­лин­ни­ка пуб­лич­но. Это до­бав­ля­ет ту­ман­но­сти и рож­да­ет поч­ву для ле­генд — буд­то вто­рая те­ле­грам­ма была на­пи­са­на не са­мим Па­стер­на­ком, а от его име­ни.

«Ме­ня не вы­гна­ли — я сам ушёл»: по­зи­ция по­эта В пись­мах дру­зьям Па­стер­нак не скры­вал боли. 27 ок­тяб­ря 1958 года он пи­шет дру­зьям в Гру­зию: «Из-за этой ис­то­рии я на во­лос­ке от вы­сыл­ки. Враг не толь­ко го­су­дар­ства, но и на­ро­да. От­ка­зы­вал­ся, но меня не слы­шат. Это не мой вы­бор — это моё спа­се­ние. Я от­ка­зы­ва­юсь не от на­гра­ды, а от несча­стья.

Не могу жить вне Рос­си­и». Для него от­каз — не ка­пи­ту­ля­ция, а вы­нуж­ден­ный ком­про­мисс. Он по­ни­мал, что не спо­со­бен бо­роть­ся про­тив ма­ши­ны, ко­то­рая да­ви­ла даже тех, кто мол­чал. Ге­рои ро­ма­на, за ко­то­рый дали Но­бе­лев­скую пре­мию, — не ре­во­лю­ци­о­не­ры и не пар­тий­ные во­жди, а люди, ищу­щие смысл и веру сре­ди ха­о­са ис­то­рии.

Для со­вет­ской идео­ло­гии это было недо­пу­сти­мо. Ко­гда ру­ко­пись по­па­ла к ита­льян­цу Фель­три­нел­ли, со­вет­ские ор­га­ны гос­бе­зо­пас­но­сти вос­при­ня­ли это как из­ме­ну. Со­глас­но за­пис­ке от­де­ла куль­ту­ры ЦК, «пи­са­тель Па­стер­нак до­пу­стил утеч­ку ру­ко­пи­си за гра­ни­цу, что мо­жет быть ис­поль­зо­ва­но вра­га­ми Со­вет­ско­го Со­ю­за».

Ро­ман стал ча­стью «хо­лод­ной вой­ны сло­в»: его из­да­ва­ли на мно­гих язы­ках, пе­ре­прав­ля­ли в СССР в виде мик­ро­филь­мов и ми­ни­а­тюр­ных кни­жек, ко­то­рые тай­но рас­про­стра­ня­ли сту­ден­ты и ди­пло­ма­ты. Цена от­ка­за Па­стер­нак стал из­го­ем. Его имя было вы­черк­ну­то из всех ли­те­ра­тур­ных спра­воч­ни­ков, про­из­ве­де­ния не пе­ча­та­лись.

Од­на­ко внут­ри СССР на­ча­лось и дру­гое — че­ло­ве­че­ское дви­же­ние. Люди, рискуя, тай­ком чи­та­ли «Жи­ва­го», пе­ре­да­ва­ли сти­хи, шеп­та­ли стро­ки: «Во всём мне хо­чет­ся дой­ти До са­мой сути…» Для ты­сяч со­вет­ских чи­та­те­лей он стал сим­во­лом прав­ды и со­ве­сти, даже если сам не мог от­кры­то вы­сту­пить. На сво­ей даче в Пе­ре­дел­ки­но Па­стер­нак умер в мае 1960 года в Пе­ре­дел­ки­но.

На его по­хо­ро­нах тол­па чи­та­ла сти­хи — это не было одоб­ре­но, но ни­кто оста­нав­ли­вать не стал. В 1989 году Союз пи­са­те­лей офи­ци­аль­но от­ме­нил ре­ше­ние об ис­клю­че­нии Па­стер­на­ка. А в 1988 году его сын Ев­ге­ний при­нял в Шве­ции зо­ло­тую ме­даль и ди­плом Но­бе­лев­ско­го ла­у­ре­а­та — че­рез трид­цать лет по­сле смер­ти отца.

Прав­да и миф Миф гла­сит: Па­стер­нак «сам от­ка­зал­ся» от Но­бе­лев­ской пре­мии. Прав­да же в том, что, ве­ро­ят­нее все­го, его за­ста­ви­ли от­ка­зать­ся . Он не пре­да­вал ли­те­ра­ту­ры. Он за­щи­щал своё пра­во остать­ся че­ло­ве­ком в нече­ло­ве­че­ских об­сто­я­тель­ствах. «Я хо­тел бы быть по­нят моей стра­ной, но если это невоз­мож­но — го­тов быть по­нят хотя бы дру­ги­ми», — пи­сал он.

Эта фра­за, воз­мож­но, и есть под­лин­ный итог ис­то­рии. Что оста­лось в ар­хи­вах Се­год­ня, спу­стя де­ся­ти­ле­тия, ис­сле­до­ва­те­ли про­дол­жа­ют ис­кать ори­ги­на­лы тех те­ле­грамм, пи­сем и слу­жеб­ных за­пи­сок. Мы зна­ем, где они мо­гут хра­нить­ся — в фон­дах РГА­НИ (Ф. 5, Оп. 36), в ГАЛИ, в лич­ных ар­хи­вах Оль­ги Ивин­ской и её до­че­ри.

Но фи­зи­че­ски уви­деть под­пись по­эта под сло­ва­ми «от­ка­зы­ва­юсь» пока не уда­лось. Мо­жет быть, это сим­во­лич­но. Мо­жет быть, судь­ба Па­стер­на­ка тре­бу­ет, что­бы по­след­няя под­пись его жиз­ни оста­лась непро­чи­тан­ной — как лич­ное «да» са­мой со­ве­сти. От­каз Па­стер­на­ка от Но­бе­лев­ской пре­мии ча­сто на­зы­ва­ют од­ной из са­мых тра­ги­че­ских стра­ниц в ис­то­рии рус­ской ли­те­ра­ту­ры XX века.

Но, воз­мож­но, в этом по­ступ­ке и была своя неиз­беж­ная ло­ги­ка. Он про­жил жизнь по за­ко­нам внут­рен­ней чест­но­сти — и в тот мо­мент, ко­гда мир тре­бо­вал от него по­ли­ти­че­ско­го же­ста, он сде­лал ду­хов­ный. Он пи­сал, что не мо­жет ина­че, в этих сло­вах нет гор­до­сти, лишь сми­ре­ние. Па­стер­нак по­ни­мал, что стал пеш­кой в игре, не ин­те­ре­су­ясь его жи­вым, че­ло­ве­че­ским го­ло­сом.

Для него на­гра­да пе­ре­ста­ла быть сим­во­лом при­зна­ния, став сим­во­лом кон­флик­та. Он вы­брал по­кой, а не под­чи­не­ние. Се­год­ня, ко­гда Но­бе­лев­ская пре­мия вос­при­ни­ма­ет­ся как вер­ши­на пи­са­тель­ской судь­бы, по­сту­пок Па­стер­на­ка зву­чит по­чти немыс­ли­мо. Но, мо­жет быть, имен­но этот от­каз сде­лал его веч­ным. Ведь, от­ка­зы­ва­ясь от внеш­не­го при­зна­ния, он по­лу­чил то, что невоз­мож­но вру­чить на сцене Сток­голь­ма: сво­бо­ду остать­ся са­мим со­бой.

Ко­гда в 1989 году, спу­стя трид­цать лет по­сле его смер­ти, се­мья Па­стер­на­ка по­лу­чи­ла ди­плом и ме­даль Но­бе­лев­ско­го ла­у­ре­а­та, это вы­гля­де­ло не как ис­прав­ле­ние ошиб­ки, а как при­зна­ние тай­ной право­ты его вы­бо­ра. Он ока­зал­ся со­вре­мен­нее сво­е­го века — и че­ло­веч­нее сво­их су­дей. Се­год­ня, пе­ре­чи­ты­вая стро­ки «Жить — не зна­чит тор­же­ство­вать, а зна­чит чув­ство­вать и лю­бить», мы по­ни­ма­ем: Па­стер­нак не от­ка­зал­ся от че­сти — он про­сто не поз­во­лил пре­вра­тить её в ору­жие.

И, быть мо­жет, имен­но по­это­му его имя и се­год­ня зву­чит не как ле­ген­да, а как го­лос жи­во­го че­ло­ве­ка, про­шед­ше­го че­рез бурю, но со­хра­нив­ше­го свет.