Пушкин и Сенатская площадь: тень, ставшая историей

Алек­сей Вар­ла­мов , пи­са­тель, ли­те­ра­ту­ро­вед, рек­тор Ли­т­ин­сти­ту­та, за­вер­ша­ет мас­штаб­ную био­гра­фию Алек­сандра Пуш­ки­на. В ста­тье, опуб­ли­ко­ван­ной в «Рос­сий­ской га­зе­те», он под­ни­ма­ет во­прос, ко­то­рый до сих пор бу­до­ра­жит ис­то­ри­ков и фи­ло­ло­гов: что всё-таки про­изо­шло 14 де­каб­ря 1825 года – и где в этот день был ве­ли­кий рус­ский поэт? Офи­ци­аль­ная вер­сия про­ста: в день вос­ста­ния де­каб­ри­стов Пуш­кин на­хо­дил­ся в Ми­хай­лов­ском, в ссыл­ке, и в это вре­мя ра­бо­тал над «Гра­фом Ну­ли­ны­м».

Од­на­ко Вар­ла­мов с при­су­щей ему ана­ли­ти­че­ской чут­ко­стью по­ка­зы­ва­ет, что за этой «о­че­вид­но­стью» тя­нет­ся нить недо­го­во­рён­но­стей, ми­фов и се­мей­ных тайн. Глав­ный ге­рой этой тени – не сам Алек­сандр Сер­ге­е­вич , а его млад­ший брат Лев , тот са­мый «кур­ча­вый Лай­он», о ко­то­ром поэт пи­сал с неж­но­стью и за­бо­той. Лё­вуш­ка – фи­гу­ра, дол­гое вре­мя оста­вав­ша­я­ся в тени ве­ли­ко­го бра­та, но имен­но он, два­дца­ти­лет­ний юно­ша без яс­ной жиз­нен­ной тра­ек­то­рии, ока­зал­ся на Се­нат­ской пло­ща­ди в день вос­ста­ния де­каб­ри­стов.

Вар­ла­мов не спе­шит де­лать од­но­знач­ные вы­во­ды. Он на­по­ми­на­ет: ме­му­а­ры со­вре­мен­ни­ков – не все­гда на­дёж­ный ис­точ­ник, а в пуш­кин­ской био­гра­фии осо­бен­но мно­го «прав­до­по­доб­но­го», вы­дан­но­го за факт. Тем не ме­нее, он пред­ла­га­ет взгля­нуть на си­ту­а­цию сквозь приз­му се­мей­ной и ис­то­ри­че­ской судь­бы рода Пуш­ки­ных – се­мьи, ве­ка­ми сто­яв­шей у по­во­рот­ных то­чек рус­ской ис­то­рии.

«Пуш­ки­ны все­гда были в эпи­цен­тре: то за царя, то про­тив, но ни­ко­гда в сто­ро­не», – утвер­жда­ет Вар­ла­мов, и эта мысль ста­но­вит­ся клю­че­вой. Если стар­ший брат, ге­ний сло­ва, ока­зал­ся в тот день вда­ли от сто­ли­цы, то млад­ший, как буд­то по воле рока, впи­сал своё имя – пусть и еле за­мет­но – в ис­то­рию. Был ли он там по зову серд­ца, по на­ив­но­му лю­бо­пыт­ству или по воле де­каб­рист­ских кру­гов, ко­то­рые в тот пе­ри­од ак­тив­но во­вле­ка­ли мо­ло­дёжь из «не­до­воль­ны­х» сло­ёв об­ще­ства?

Вар­ла­мов не утвер­жда­ет – он лишь под­чёр­ки­ва­ет: в лице Льва Пуш­ки­на в «ки­пя­ток мя­те­жа» всё же влил­ся пред­ста­ви­тель это­го слав­но­го рода. Осо­бен­но ин­те­рес­на ав­тор­ская ре­флек­сия на тему сво­бо­ды. Мно­гие счи­та­ют, что Пуш­ки­ну «по­вез­ло» не ока­зать­ся на пло­ща­ди – ведь ина­че его жда­ла бы, ско­рее все­го, Си­бирь или казнь, а рус­ская ли­те­ра­ту­ра ли­ши­лась бы «Ев­ге­ния Оне­ги­на» и «Ка­пи­тан­ской доч­ки».

Но Вар­ла­мов смот­рит глуб­же. Он по­ла­га­ет, что для са­мо­го Пуш­ки­на с воз­рас­том по­ня­тие сво­бо­ды транс­фор­ми­ро­ва­лось: если в юно­сти он вос­пе­вал по­ли­ти­че­скую воль­ность, то поз­же всё боль­ше це­нил «сво­бо­ду внут­рен­ню­ю» – ту, что поз­во­ля­ла тво­рить, мыс­лить, оста­вать­ся со­бой даже под над­зо­ром жан­дар­мов. В об­щем, ждём но­вой кни­ги Вар­ла­мо­ва и ком­мен­та­ри­ев пуш­ки­ни­стов, ко­то­рые, на­вер­ня­ка, по­явят­ся.