Ракушки у порога

В рам­ках фе­де­раль­но­го про­ек­та «Ли­те­ра­тур­ные ре­зи­ден­ци­и», ор­га­ни­зо­ван­но­го Со­ю­зом пи­са­те­лей Рос­сии, со­сто­я­лись по­езд­ки пи­са­те­лей в по­гра­нич­ные ре­ги­о­ны. Ос­нов­ной упор «Ли­те­ра­тур­ные ре­зи­ден­ци­и» де­ла­ют на спе­ци­аль­ную во­ен­ную опе­ра­цию и на­ших ге­ро­ев. Пред­став­ля­ем вам очерк, на­пи­сан­ный по ито­гам про­ек­та Ильёй Оган­джа­но­вым .

От Моск­вы до Крас­но­да­ра идёт трас­са М-4 «Дон», от Кер­чи до Се­ва­сто­по­ля — «Та­ври­да». А трас­са меж­ду Крас­но­да­ром и Кер­чью ни­как не на­зы­ва­ет­ся. Со­всем ни­как. Про­сто до­ро­га. Дав­но стем­не­ло. Осве­щён­ная гир­лян­дой ог­ней лен­та ас­фаль­та ви­лась в непро­ни­ца­е­мой ноч­ной тем­но­те. Связь про­па­ла. Стрел­ка на­ви­га­то­ра за­сты­ла на экране смарт­фо­на.

И на мгно­ве­ние по­ка­за­лось, что это до­ро­га не в Крым, а куда-то неиз­вест­но куда. Куда-ни­будь. Бог его зна­ет куда. Про­сто до­ро­га. В дет­стве я от­ды­хал в Кры­му по­чти каж­дое лето. Отец был ро­дом из Сим­фе­ро­по­ля. И мы го­сти­ли у его род­ствен­ни­ков. Обыч­но ез­ди­ли на по­ез­де. Но од­наж­ды от­пра­ви­лись на ма­шине. Отец по­лу­чил пре­мию за ка­кую-то на­уч­ную раз­ра­бот­ку, долж­но быть, очень важ­ную.

Ку­пил «ко­пей­ку». И уго­во­рил маму мах­нуть на этой «ко­пей­ке» в Крым. Они то­гда были мо­ло­ды и счаст­ли­вы. Это было на­сто­я­щее пу­те­ше­ствие. С при­ва­ла­ми на при­ро­де, но­чёв­кой где-то на краю поля в ма­шине, с утрен­ним ту­ма­ном и па­ля­щим днев­ным солн­цем… Хо­ро­шо было ле­теть по ров­ной осве­щён­ной трас­се и вспо­ми­нать да­лё­кие без­за­бот­ные вре­ме­на, пред­став­лять себя ма­лень­ким, меч­та­ю­щим о пол­ном при­клю­че­ний бу­ду­щем, а ро­ди­те­лей – ве­сё­лы­ми, здо­ро­вы­ми, жи­вы­ми.

Но всё это было так дав­но, слов­но и не было ни­ко­гда. И до­ро­га, по ко­то­рой мы то­гда еха­ли, была дру­гая, со­всем дру­гая… Безы­мян­ная трас­са за­кан­чи­ва­лась у КПП на Крым­ском мо­сту. Су­ро­вый, но веж­ли­вый слу­жа­щий осмот­рел каж­дый сан­ти­метр моей воз­раст­ной «Ш­ко­ды». В ба­гаж­ни­ке уви­дел кни­ги, под­нял бровь. — Это мои, — ска­зал я ви­но­ва­то, слов­но оправ­ды­ва­ясь.

— Еду на встре­чу с чи­та­те­ля­ми в Се­ва­сто­поль. Он с лю­бо­пыт­ством по­смот­рел на меня, по­том на кни­ги, по­том ещё раз на меня. На­вер­ное, надо было по­да­рить ему эк­зем­пляр. Но я ни­как не мог из­ба­вить­ся от чув­ства нелов­ко­сти. Буд­то, из­дав эти кни­ги, сде­лал что-то по­стыд­ное. Я ехал по мо­сту и по­гля­ды­вал по сто­ро­нам, ста­ра­ясь уви­деть море.

Но оно нераз­ли­чи­мо сли­ва­лось с чер­но­той ночи. И до­ро­га слов­но па­ри­ла в тем­но­те. В Кер­чи на­ви­га­тор тоже не ра­бо­тал. При­шлось по­ко­ле­сить по уз­ким кри­вым улоч­кам, что­бы най­ти ад­рес, по ко­то­ро­му у меня был за­бро­ни­ро­ван но­мер. Я при­тор­мо­зил у вы­со­чен­ной кру­той бе­ло­ка­мен­ной лест­ни­цы. Под­све­чен­ная ог­ня­ми, она ухо­ди­ла пря­мо в звёзд­ное небо.

На лест­ни­це си­де­ли пар­ни и де­вуш­ки, пили вино, сме­я­лись и о чём-то спо­ри­ли, энер­гич­но ма­те­рясь. Я спро­сил до­ро­гу, и одна из де­ву­шек, смах­нув со лба длин­ную кра­ше­ную прядь, на­ча­ла живо объ­яс­нять, как про­ехать. Я за­гля­дел­ся на неё: круп­ные пра­виль­ные чер­ты раз­го­ря­чён­но­го лица, об­тя­ну­тая то­пи­ком грудь, уз­кая та­лия, плав­ные дви­же­ния.

На этой лест­ни­це она была по­хо­жа на ожив­шую древ­не­гре­че­скую ста­тую. По­ка­зав до­ро­гу, ста­туя утра­ти­ла ко мне ин­те­рес и вер­ну­лась к сво­им мо­ло­дым по­лу­бо­гам. Го­сти­ни­ца ока­за­лась неда­ле­ко — вверх по кру­той мо­щё­ной бу­лыж­ни­ком улоч­ке. Я за­шёл в но­мер, рух­нул на кро­вать, не раз­де­ва­ясь, об­хва­тил ру­ка­ми по­душ­ку, уют­но пах­ну­щую све­жим бе­льём, и куда-то про­ва­лил­ся.

Пе­ред гла­за­ми мель­ка­ли огни, бе­жа­ла до­ро­га, в тем­но­те бе­ле­ла об­на­жён­ная де­вуш­ка в мра­мо­ре, я про­тя­нул к ней руку — она кач­ну­лась и с гро­хо­том упа­ла, раз­бив­шись вдре­без­ги… Кто-то без­оста­но­воч­но ба­ра­ба­нил по стек­лу. Я от­крыл гла­за: сквозь за­на­вес­ки в но­мер про­ни­кал се­рый утрен­ний свет, за ок­ном лил дождь и за­ду­вал по­ры­ви­стый ве­тер.

Не зря отец го­во­рил: «В Кер­чи са­мая непред­ска­зу­е­мая по­го­да. То дождь, то солн­це. И ужас­ный вет­рю­га». Так мы в Керчь ни разу и не съез­ди­ли. В дверь по­сту­ча­ли — на этот раз не дождь, а убор­щи­ца. Де­ло­вая и стро­гая, она на­пом­ни­ла, что в две­на­дцать надо сдать но­мер и по­ста­ви­ла у две­ри вед­ро со шваброй. На­вер­ное, в ка­че­стве предо­сте­ре­же­ния.

Дождь по­чти за­кон­чил­ся, слег­ка мо­ро­си­ло. Но ве­тер не ути­хал. Было про­хлад­но и пах­ло мо­рем. У по­ро­га рос ка­кой-то чах­лый жел­те­ю­щий куст, и зем­ля под ним была усе­я­на опав­ши­ми ли­стья­ми и мел­ки­ми ра­куш­ка­ми. Надо же, по­ду­мал я, куда за­би­ра­лось море. «Про­дол­жай в том же духе, с па­фо­сом, как на­сто­я­щий пи­са­тель: рань­ше тут было то-то, а ныне то-то…»

— услы­шал я свой го­лос. Или по­хо­жий на мой? Или по­хо­жие? Я не разо­брал и пре­рвал себя или кого там ещё, про­бур­чав: «Ско­рее все­го, сюда про­сто за­во­зи­ли пе­сок, а бра­ли его со дна — вот и ра­куш­ки…» Я спус­кал­ся по мо­щё­ной улоч­ке. В ти­шине от­чёт­ли­во от­да­вал­ся звук моих ша­гов. За за­бо­ра­ми сто­я­ли невы­со­кие дома.

Они мог­ли по­ка­зать­ся необи­та­е­мы­ми, если бы не сви­сав­шие с на­тя­ну­тых про­во­лок ви­но­град­ные гроз­дья. Я смот­рел по сто­ро­нам, с ра­до­стью со­зна­вая, что могу взять в свой очерк всё, что вижу во­круг: и эти се­рые глад­кие бу­лыж­ни­ки под но­га­ми, и ра­куш­ки в пес­ке, и тём­ные под­вяд­шие гроз­дья ви­но­гра­да, и про­хлад­ный осен­ний воз­дух, пах­ну­щий мо­рем, — всё, что за­бла­го­рас­су­дит­ся, не за­бо­тясь о сю­же­те, пер­со­на­жах, иде­ях… В кон­це спус­ка, у глу­хо­го за­бо­ра, на­по­ло­ви­ну те­ря­ясь в гу­стых за­рос­лях, сто­я­ла раз­би­тая «ко­пей­ка» со спу­щен­ны­ми ши­на­ми.

По­чти как наша. Отец, пы­та­ясь при­обод­рить меня, утом­лён­но­го дол­гой до­ро­гой, го­во­рил: «По­го­ди, бу­дешь ещё вспо­ми­нать наше пу­те­ше­ствие — при­дёт вре­мя». Вот оно и при­шло... На ба­гаж­ни­ке кер­чен­ской «ко­пей­ки» кра­со­вал­ся хе­ш­тег #кра­си­вый­но­за­нят. На­вер­ное, были вре­ме­на, ко­гда на ней го­ня­ли по го­ро­ду, ка­та­ли расфу­фы­рен­ных де­виц или ста­ви­ли её у до­ро­ги с кар­тон­кой на ло­бо­вом стек­ле: «Сда­ёт­ся жи­льё».

И за глу­хим за­бо­ром ки­пе­ла жизнь: от­ды­ха­ю­щие со­би­ра­лись на пляж или воз­вра­ща­лись с пля­жа, ва­ри­ли ку­ку­ру­зу, пили вино, су­да­чи­ли, спо­ри­ли, ру­га­лись. А по­том что-то слу­чи­лось… И те­перь за за­бо­ром ти­ши­на и за­пу­щен­ный сад. В ма­га­зине со­то­вой свя­зи улыб­чи­вая де­вуш­ка с груст­ны­ми гла­за­ми про­да­ла мне мест­ную сим­ку.

— У нас в два­дцать че­ты­ре часа от­клю­ча­ют ин­тер­нет, прав­да, бес­пи­лот­ни­ки всё рав­но ле­та­ют и воз­душ­ная тре­во­га… Но глав­ное — вай­фай есть, так что всё хо­ро­шо, — вве­ла она меня в курс дела. — Да-да, глав­ное — есть вай­фай, — со­гла­сил­ся я. «На­вер­ное, надо осмот­реть до­сто­при­ме­ча­тель­но­сти», — ска­зал я сам себе.

«На­вер­но­е», — эхом ото­зва­лось во мне. Я про­гу­лял­ся по на­бе­реж­ной. Вол­ны хле­ста­ли че­рез па­ра­пет, и брыз­ги взмы­ва­ли в воз­дух пен­ным са­лю­том. Срав­не­ние так себе — вряд ли при­го­дит­ся. Но за­пи­сал на вся­кий слу­чай. У на­бе­реж­ной ра­бо­та­ло кафе. Над вхо­дом ви­сел бан­нер: «Я щАс пАзвА­ню ИгА­рю!» «И ведь под этой вы­вес­кой кто-то каж­дый день ра­бо­та­ет, а кто-то ест...

Эту нехит­рую мысль ты хо­тел раз­вить?» Вот и нет. Не уга­да­ли. Я во­об­ще об этом не ду­мал. Пусть каж­дый раз­вле­ка­ет­ся, как хо­чет. Так что не сто­и­ло бес­по­ко­ить­ся. Я за­вер­нул за угол и вы­шел к хра­му Иоан­на Пред­те­чи. Вось­мой век. На фа­са­де таб­лич­ка: «Свя­ти­тель Лука (Вой­но-Ясе­нец­кий), ар­хи­епи­скоп Сим­фе­ро­поль­ский и Крым­ский, док­тор ме­ди­цин­ских наук, про­фес­сор, хи­рур­г».

По­лу­ча­ет­ся, это храм, где вра­чу­ют души? В хра­ме ма­ло­люд­но. Тихо. По­лу­свет. Окна уз­кие, как бой­ни­цы. Часть ка­мен­ной клад­ки об­на­же­на. Ви­ди­мо, в под­твер­жде­ние ви­зан­тий­ской древ­но­сти. В полу углуб­ле­ние — го­во­рят, след сто­пы Ан­дрея Пер­во­зван­но­го. Кого толь­ко не пом­нят эти древ­ние кам­ни… «О­пять по­тя­ну­ло на об­щие ме­ста?

Хва­тит кор­мить нас ба­наль­но­стя­ми», — по­слы­ша­лись зна­ко­мые го­ло­са. В храм во­шёл под­вы­пив­ший му­жик. Пле­ши­вый, в мя­той, дав­но не сти­ран­ной ру­баш­ке, рас­пах­ну­той на впа­лой гру­ди. Он что-то бор­мо­тал себе под нос и кого-то вы­смат­ри­вал. Под­сел на ла­воч­ку к тё­туш­ке, ко­то­рая при­слу­жи­ва­ла в хра­ме. За­го­во­рил с ней.

Она слу­ша­ла и ки­ва­ла. Я по­до­шёл по­бли­же. — Хочу, что­бы у меня всё было хо­ро­шо. Я ра­бо­таю. Мама с па­пой мне, ко­неч­но, по­мо­га­ют. Им по семь­де­сят лет. Но я же ра­бо­таю. Ста­ра­юсь. Жен­щи­на что-то от­ве­ти­ла ему. Слов я не разо­брал, толь­ко ко­нец фра­зы: «Ещё ге­ни­аль­нее слу­ша­ли вы». — Я хочу про­сто по­си­деть. Я очень устал, — он сник и опу­стил го­ло­ву.

— Глав­ное, чтоб ты лю­дей по­ни­мал, глав­ное, чтоб ты лю­бил, — при­ня­лась на­став­лять жен­щи­на. — А меня кто бу­дет лю­бить? — вдруг вски­нул­ся он. Жен­щи­на с опас­кой по­смот­ре­ла по сто­ро­нам. Пой­ма­ла мой взгляд. По­смот­ре­ла на меня ви­но­ва­то, слов­но из­ви­ня­ясь за му­жи­ка, мол, про­сти­те, так по­лу­чи­лось, куда его те­перь, не вы­го­нять же.

На­вер­но, с та­ким же вы­ра­же­ни­ем я смот­рел на слу­жа­ще­го на КПП, мол, из­ви­ни­те, ну на­пи­сал, на­пе­ча­тал я эти кни­ги, куда их те­перь, не вы­бра­сы­вать же. — Лю­бовь в том, что­бы душу по­ло­жить за дру­гих, осталь­ное — сен­ти­мен­таль­ность, — стро­го ска­за­ла она му­жи­ку. Пе­ре­кре­стив­шись, я дви­нул­ся к вы­хо­ду и не слы­шал, что он от­ве­тил.

На пло­ща­ди Ле­ни­на бе­ле­ла ко­лон­на­да на древ­не­гре­че­ский лад в фор­ме ро­тон­ды, над ней раз­ве­ва­лись фла­ги Рос­сии, Кры­ма и Кер­чи. Из рас­по­ло­жен­но­го ря­дом скве­ра до­но­си­лась му­зы­ка. Пья­нень­кий бо­ро­да­тый ве­те­ран бар­дов­ско­го дви­же­ния иг­рал на ги­та­ре и пел. Иг­рал, кста­ти, непло­хо. Пел с ду­шой. У его ног сто­я­ла пу­стая кар­тон­ная ко­роб­ка, на ней было чёт­ко вы­ве­де­но зе­лё­ным фло­ма­сте­ром: «Пою свои пес­ни», и ниже но­мер те­ле­фо­на и бан­ков­ской кар­ты.

Я бро­сил в ко­роб­ку ме­лочь. Так и я: пою свои пес­ни неиз­вест­но кому, толь­ко ни­кто мне не по­да­ёт — ни по но­ме­ру те­ле­фо­на, ни по кар­те. Мо­жет, по­то­му что у меня нет кар­тон­ной ко­роб­ки… «О­пять ты о себе…» Я огля­дел­ся — ни­ко­го. Кто это го­во­рит? Ка­кое вам дело, о чём я рас­ска­зы­ваю. И кто вы та­кие, что­бы мне ука­зы­вать?

И о ком я дол­жен го­во­рить? Мне ни­кто не от­ве­тил. Я сно­ва сто­ял у той вы­со­чен­ной лест­ни­цы. Боль­шой Мит­ри­дат­ской. Те­перь, при све­те, я смог как сле­ду­ет её раз­гля­деть. Мас­сив­ная, ве­ли­че­ствен­ная, со скульп­ту­ра­ми на каж­дой пло­щад­ке. При всём при том было в ней что-то бу­та­фор­ское. Она под­ни­ма­лась на вы­со­кую гору.

Взо­брать­ся по ней я по­ле­нил­ся. Ре­шил по­ко­рить вы­со­ту на ма­шине. На горе ока­за­лись ру­и­ны древ­не­гре­че­ско­го го­ро­да Пан­ти­ка­пей — сто­ли­цы Бос­пор­ско­го цар­ства, о чём сви­де­тель­ство­вал ин­фор­ма­ци­он­ный стенд. На­вер­ное, ко­гда-то дав­ным-дав­но тут было слав­но. Шум­но, мно­го­люд­но, изобиль­но. А сей­час одни раз­ва­ли­ны, как раз­бро­сан­ные и за­бы­тые ре­бён­ком ку­би­ки «Ле­го».

И улит­ки, во мно­же­стве пол­за­ю­щие кру­гом со сво­и­ми ви­ты­ми до­ми­ка­ми на спи­нах. Те­перь это их вла­де­ния. Я бро­дил сре­ди раз­ва­лин осто­рож­но, гля­дя под ноги, но пару раз под по­дош­вой всё же хруст­ну­ло. На дру­гом склоне были Ме­мо­ри­ал па­мя­ти пав­ших в годы Ве­ли­кой Оте­че­ствен­ной вой­ны и смот­ро­вая пло­щад­ка с ви­дом на Крым­ский мост.

Баш­ня с веч­ным ог­нём, ко­то­рый за­жи­га­ют по празд­ни­кам. Пуш­ки вре­мён Кер­чен­ской де­сант­ной опе­ра­ции: то­гда це­ной ты­сяч жиз­ней на­шим уда­лось от­тя­нуть на себя ос­нов­ные силы вра­га и спа­сти на вре­мя Се­ва­сто­поль. Ме­мо­ри­а­лы, на­по­ми­на­ю­щие о Крым­ской войне. На смот­ро­вой пло­щад­ке огром­ные бук­вы Z и V в цве­тах рос­сий­ско­го фла­га, воз­ле них — оче­редь из ту­ри­стов, же­ла­ю­щих сфо­то­гра­фи­ро­вать­ся.

А вни­зу, под го­рой, пле­щет море, и вда­ли, как на от­крыт­ке, за­сты­ла гро­ма­да Крым­ско­го мо­ста. Пан­ти­ка­пей, Ме­мо­ри­ал, смот­ро­вая пло­щад­ка. Три в од­ном. «Сей­час он за­ве­дёт свою шар­ман­ку: о вре­ме­ни, о веч­ном шуме при­боя, о нескон­ча­е­мых вой­нах, бес­смерт­ных по­дви­гах, а за­тем о при­ро­де, пре­крас­ной и рав­но­душ­ной…»

Я сде­лал вид, что ни­че­го не слы­шал. На смот­ро­вой пло­щад­ке жен­щи­на от­чи­ты­ва­ла мужа: «Я же про­си­ла, что­бы этих «зет» и «вэ» не было в кад­ре. Ты что, не мо­жешь снять нор­маль­но? У меня ни од­ной фо­то­гра­фии из от­пус­ка нет». Муж по­слуш­но ото­шёл на несколь­ко ша­гов — на­це­лил на жену ка­ме­ру мо­биль­ни­ка. Она при­ня­ла позу.

«Вот так сни­май, что­бы ка­тер по­пал», — ска­за­ла стро­го, ука­зав на бе­лый ка­тер в море, и тут же лу­че­зар­но, по-гол­ли­вуд­ски, улыб­ну­лась. По­том при­дир­чи­во изу­ча­ла ре­зуль­тат, сно­ва на­ки­ну­лась на мужа и, ви­ди­мо, от­ча­яв­шись до­бить­ся от него тол­ку, сде­ла­ла сел­фи. Я вспом­нил ис­то­рию из «Те­ле­гра­ма». Де­вуш­ка от­ды­ха­ла в Кры­му.

В по­след­ней день пе­ред отъ­ез­дом, лёжа в шез­лон­ге, она сфо­то­гра­фи­ро­ва­ла свои го­лые за­го­ре­лые ноги и на­пи­са­ла: «Ес­ли со мной что-то слу­чит­ся, оста­нут­ся эти пре­крас­ные нож­ки». На об­рат­ном пути в её «Фор­д» вле­тел де­ся­ти­тон­ный гру­зо­вик — во­ди­тель уснул за ру­лём. А нож­ки дей­стви­тель­но были хо­ро­ши. Я вы­ехал из Кер­чи.

Трас­са шла по сте­пи. Пря­мо пе­ред моей ма­ши­ной до­ро­гу пе­ре­сек­ло под­го­ня­е­мое вет­ром пе­ре­ка­ти-поле. «Са­мое вре­мя ска­зать оче­ред­ную ба­наль­ность…» А по­че­му бы и нет? Под за­на­вес мож­но. Не ста­нет меня, пи­шу­ще­го эти стро­ки, не ста­нет вас, го­во­ря­щих во мне, со мной, без меня, обо мне, не ста­нет «Та­ври­ды», как не ста­ло Бос­пор­ско­го цар­ства и Пан­ти­ка­пея и мно­го ещё чего, а пе­ре­ка­ти-поле всё так же бу­дет ка­тить­ся по сте­пи, и жизнь идти сво­им че­ре­дом, сво­им пу­тём, про­сто до­ро­гой.

Но сто­ит ли об этом го­во­рить?