Как ругались известные поэты и писатели

Для ве­ли­ких пи­са­те­лей сло­вес­ные ду­э­ли ча­сто были лишь внеш­ним шу­мом. За лич­ны­ми оби­да­ми по­чти все­гда сто­я­ло прин­ци­пи­аль­ное несход­ство ху­до­же­ствен­ных взгля­дов. Каж­дая эпи­грам­ма или пуб­лич­ная пе­ре­пал­ка ста­но­ви­лась ча­стью ве­ли­ко­го спо­ра о сути сло­ва, роли ху­дож­ни­ка и са­мой прав­де, ко­то­рую он ищет. Эти кон­флик­ты — пол­но­цен­ный куль­тур­ный код, без ко­то­ро­го немыс­ли­ма ис­то­рия ли­те­ра­ту­ры.

Зо­ло­той век: ду­эль в эпи­грам­мах В XIX веке эпи­грам­ма была ору­жи­ем мас­со­во­го по­ра­же­ния. Алек­сандр Пуш­кин вла­дел этим ис­кус­ством в со­вер­шен­стве. Его про­ти­во­сто­я­ние с Фад­де­ем Бул­га­ри­ным — из­да­те­лем и ли­те­ра­тур­ным кри­ти­ком — вы­шло за рам­ки обыч­ной по­ле­ми­ки о ли­те­ра­тур­ных вку­сах. Фад­дей Бул­га­рин, став аген­том-осве­до­ми­те­лем по­сле по­дав­ле­ния вос­ста­ния де­каб­ри­стов и со­зда­ния III От­де­ле­ния, не огра­ни­чил­ся до­но­са­ми.

Есть мне­ния, что он ис­поль­зо­вал своё слу­жеб­ное по­ло­же­ние для ли­те­ра­тур­но­го во­ров­ства. У него был до­ступ к неопуб­ли­ко­ван­ной тра­ге­дии Пуш­ки­на «Бо­рис Го­ду­но­в». Неко­то­рые ис­сле­до­ва­те­ли пред­по­ла­га­ют, что он ис­поль­зо­вал за­мы­сел и сю­жет­ные ли­нии для на­пи­са­ния сво­е­го ро­ма­на «Д­мит­рий Са­мо­зва­не­ц». Про­чи­тав ано­ним­ную ре­цен­зию Ан­то­на Дель­ви­га на свою кни­гу, Бул­га­рин по­ду­мал, что её ав­тор — Пуш­кин, ко­то­рый ре­шил ото­мстить за ли­те­ра­тур­ное во­ров­ство.

В от­вет он на­пи­сал до­воль­но ед­кий фе­лье­тон, на­ме­ка­ю­щий на Алек­сандра Сер­ге­е­ви­ча: «…в сво­их со­чи­не­ни­ях не об­на­ру­жил ни од­ной вы­со­кой мыс­ли, ни од­но­го воз­вы­шен­но­го чув­ства, ни од­ной по­лез­ной ис­ти­ны, у ко­то­ро­го серд­це хо­лод­ное и немое су­ще­ство, как уст­ри­ца, а го­ло­ва — род по­бря­куш­ки, на­би­той гре­му­чи­ми риф­ма­ми, где не за­ро­ди­лась ни одна идея…» Пуш­кин от­ве­чал эпи­грам­ма­ми, ко­то­рые рас­хо­ди­лись в спис­ках по всей Рос­сии.

Одна из них на­чи­на­лась так: «Не то беда, что ты по­ляк...» — и со­дер­жа­ла про­зрач­ный на­мёк на со­труд­ни­че­ство Бул­га­ри­на с III от­де­ле­ни­ем. Дру­гая, ещё бо­лее ед­кая, на­ме­ка­ла на про­шлое кри­ти­ка: Не то беда, Ав­дей Флю­га­рин, Что ро­дом ты не рус­ский ба­рин, Что на Пар­на­се ты цы­ган, Что в све­те ты Ви­док Фиг­ля­рин: Беда, что ску­чен твой ро­ман.

Вой­на про­дол­жа­лась два года. В кон­це кон­цов, Бул­га­ри­на су­мел вра­зу­мить его друг, Ни­ко­лай Греч. Да и Пуш­кин со вре­ме­нем остыл и утра­тил ин­те­рес к оп­по­нен­ту. К тому вре­ме­ни у Алек­сандра Сер­ге­е­ви­ча по­яви­лись дру­гие дела и за­бо­ты. Стра­сти Се­реб­ря­но­го века Эпо­ха гран­ди­оз­ных ма­ни­фе­стов, эпа­та­жа и но­вых ху­до­же­ствен­ных язы­ков обостря­ла всё, вклю­чая че­ло­ве­че­ские от­но­ше­ния.

Кон­флик­ты то и дело вспы­хи­ва­ли на поч­ве раз­но­го по­ни­ма­ния по­э­зии и роли по­эта. Есе­нин и Па­стер­нак Одна из са­мых ост­рых схва­ток раз­вер­ну­лась меж­ду Сер­ге­ем Есе­ни­ным и Бо­ри­сом Па­стер­на­ком. Их кон­фликт был столк­но­ве­ни­ем двух ми­ров: про­сто­на­род­ной об­раз­но­сти и ин­тел­лек­ту­аль­ной слож­но­сти. Так, Есе­нин де­мон­стра­тив­но ушёл с чте­ния по­э­мы Па­стер­на­ка «Сест­ра моя — жиз­нь», за­явив, что тот не уме­ет «вла­деть слу­ша­те­ля­ми».

Это при том, что Па­стер­нак с вос­хи­ще­ни­ем от­зы­вал­ся о «Пу­га­чё­ве» на та­ком же ме­ро­при­я­тии Есе­ни­на. В фев­ра­ле 1921 года в кафе «До­ми­но» меж­ду ними про­изо­шёл ха­рак­тер­ный диа­лог. На упрёк в невнят­но­сти и непо­нят­но­сти для на­ро­да Па­стер­нак яз­ви­тель­но за­ме­тил: «Ес­ли бы вы были немно­го бо­лее об­ра­зо­ван­ны...» Есе­нин па­ри­ро­вал, что по­том­ки о по­эте и не вспом­нят, за­кон­чив зна­ме­ни­той фра­зой: «Па­стер­нак?

Поэт? Не зна­ем, а вот тра­ву па­стер­нак зна­ем и очень лю­би­м». Апо­фе­о­зом кон­флик­та ста­ла дра­ка в сте­нах ре­дак­ции жур­на­ла «Крас­ная но­вь», где оба по­эта ре­гу­ляр­но пе­ча­та­лись. Ма­я­ков­ский и Се­ве­ря­нин Фу­ту­ри­сты ру­га­лись не ме­нее эф­фект­но: гром­ко, пуб­лич­но, эпа­таж­но. Вла­ди­мир Ма­я­ков­ский и Игорь Се­ве­ря­нин, ли­дер эго­фу­ту­ри­стов, пре­зи­ра­ли друг дру­га.

Их со­пер­ни­че­ство, на­чав­ше­е­ся в 1913 году во вре­мя сов­мест­ных турне, быст­ро пе­ре­рос­ло во вза­им­ную непри­язнь. Се­ве­ря­ни­на раз­дра­жа­ли гру­бость и скан­даль­ные вы­ход­ки Ма­я­ков­ско­го, а Ма­я­ков­ско­го — ари­сто­кра­ти­че­ские позы и за­га­доч­ное мол­ча­ние Се­ве­ря­ни­на. По­сле 1914 года они пе­ре­ста­ли вы­сту­пать вме­сте, и кон­фликт стал за­оч­ным.

Ма­я­ков­ский об­ру­шил­ся на кол­ле­гу в по­э­ме «Об­ла­ко в шта­на­х» (1915): А из си­гар­но­го дыма ли­кёр­ною рюм­кой вы­тя­ги­ва­лось про­пи­тое лицо Се­ве­ря­ни­на. Как вы сме­е­те на­зы­вать­ся по­этом и, се­рень­кий, чи­ри­кать, как пе­ре­пел! Се­год­ня надо ка­сте­том кро­ить­ся миру в че­ре­пе! Се­ве­ря­нин па­ри­ро­вал сти­хо­тво­ре­ни­ем «Мой от­вет», где дал яз­ви­тель­ную от­по­ведь, не на­зы­вая име­ни: Ещё не зна­чит быть са­ти­ри­ком — Да­вать озлоб­лен­ный со­вет Про­слав­лен­ным по­этам-ли­ри­кам Ис­кать и во­ин­ских по­бед…

Нераз­лу­ча­е­мые с Му­зою Ни под во­дою, ни в огне, Бо­юсь, мы бу­дем лишь обу­зою Сво­им же бра­тьям на войне. Мы из­ба­ло́­ва­ны вни­ма­ни­ем, И наши ли, pardon, гре­хи, Ко­гда идут ше­стым из­да­ни­ем Иных «не­нуж­ны­е» сти­хи?! Их лич­ное про­ти­во­сто­я­ние на­шло неожи­дан­ное раз­ре­ше­ние 27 фев­ра­ля 1918 года на по­един­ке за зва­ние «ко­ро­ля по­это­в» в По­ли­тех­ни­че­ском му­зее.

По­сле на­пря­жён­ной борь­бы по­бе­да до­ста­лась не ре­во­лю­ци­он­но­му три­бу­ну Ма­я­ков­ско­му, а изыс­кан­но­му ли­ри­ку Се­ве­ря­ни­ну. Ма­я­ков­ский, объ­яв­лен­ный лишь «ви­це-ко­ро­лё­м», устро­ил скан­дал и, вый­дя на сце­ну, кри­чал: «До­лой ко­ро­лей — те­перь они не в мо­де». Ма­я­ков­ский и Есе­нин Хотя Вла­ди­ми­ра Ма­я­ков­ско­го и Сер­гея Есе­ни­на ча­сто пред­став­ля­ют за­кля­ты­ми вра­га­ми, их про­ти­во­сто­я­ние было слож­нее лич­ной непри­яз­ни.

Оно стро­и­лось на кон­флик­те эс­те­тик: «пер­вый поэт ре­во­лю­ци­и», про­слав­ляв­ший ур­ба­ни­за­цию и про­гресс, про­тив «по­след­не­го по­эта де­рев­ни», тос­ко­вав­ше­го по ухо­дя­щей Руси. Их пуб­лич­ные столк­но­ве­ния были жар­ки­ми. На од­ном из дис­пу­тов в По­ли­тех­ни­че­ском му­зее Есе­нин, взвол­но­ван­ный и взъеро­шен­ный, кри­чал Ма­я­ков­ско­му: «Не мы, а вы уби­ва­е­те по­э­зию!

Вы пи­ше­те не сти­хи, а аги­те­зы!» Тот от­ве­чал гу­стым ба­сом: «А вы — ко­бы­ле­зы...» В сти­хах и ста­тьях они не ща­ди­ли друг дру­га: Есе­нин на­зы­вал оп­по­нен­та «пев­цом ба­нок Мос­сель­про­ма», а Ма­я­ков­ский ви­дел в есе­нин­ской ли­ри­ке «и­де­а­ли­зи­ро­ван­ную де­ре­вен­щи­ну». Но за по­ле­ми­кой скры­ва­лось при­зна­ние. Есе­нин, воз­му­ща­ясь «без­дар­но­стью» поэм Ма­я­ков­ско­го об Аме­ри­ке, тут же от­ме­чал: «Что ни го­во­ри, а Ма­я­ков­ско­го не вы­ки­нешь.

Ля­жет в ли­те­ра­ту­ре брев­ном, и мно­гие о него спо­ткнут­ся». Ма­я­ков­ский, в свою оче­редь, пи­сал: «Е­се­ни­на я знал дав­но... Ма­лый он был как буд­то смеш­ной и ми­лый» — и, по вос­по­ми­на­ни­ям со­вре­мен­ни­ков, вос­хи­щал­ся его строч­ка­ми. Их враж­да была на са­мом деле диа­ло­гом двух ги­ган­тов, го­во­рив­ших на раз­ных язы­ках, но оди­на­ко­во ге­ни­аль­но чув­ство­вав­ших вре­мя.

Бу­нин про­тив всех Если дру­гие по­эты ру­га­лись друг с дру­гом, то Иван Бу­нин, пер­вый рус­ский но­бе­лев­ский ла­у­ре­ат, вёл вой­ну на всех фрон­тах. Его яз­ви­тель­ные ха­рак­те­ри­сти­ки, раз­бро­сан­ные по днев­ни­кам и пись­мам, — это на­сто­я­щая «кар­та нена­ви­сти» ко всей ли­те­ра­тур­ной эпо­хе: от со­рат­ни­ков до на­след­ни­ков. Бу­нин-эми­грант без­жа­лост­но клей­мил тех, кто при­нял со­вет­скую власть.

Вла­ди­ми­ра Ма­я­ков­ско­го он на­звал «са­мым низ­ким, са­мым ци­нич­ным и вред­ным слу­гой со­вет­ско­го лю­до­ед­ства». О про­зе Ми­ха­и­ла Зо­щен­ко он от­зы­вал­ся так: «П­ло­хо, од­но­об­раз­но. Толь­ко одно вы­но­сишь — мысль, до чего мел­ка и по­шла там жизнь. И неда­ром все­гда пи­шет он столь убо­гим, по­лу­ди­кар­ским язы­ком — это язык его несмет­ных ге­ро­ев, той Рос­сии, ко­то­рой она ста­ла».

Но и кол­ле­ги по из­гна­нию не на­хо­ди­ли у него по­ща­ды. Сла­ва Вла­ди­ми­ра На­бо­ко­ва (Си­ри­на) его раз­дра­жа­ла, он остав­лял о про­чи­тан­ном уни­чи­жи­тель­ные от­зы­вы: «Ка­кой мо­шен­ник и сло­во­блуд (ча­сто про­сто кос­но­языч­ный)». Кри­ти­ка Бу­ни­на ред­ко ка­са­лась по­ли­ти­ки, чаще это был бес­по­щад­ный вер­дикт эс­те­та, не тер­пя­ще­го фаль­ши.

Он дру­жил с Че­хо­вым и вос­хи­щал­ся им, но всё рав­но от­ме­чал, что тот «вы­ис­ки­ва­ет га­до­сти в лю­дях». Во­об­ще, от­но­ше­ние Бу­ни­на к Че­хо­ву было па­ра­док­сом люб­ви-нена­ви­сти: если че­хов­скую про­зу он ста­вил необык­но­вен­но вы­со­ко, то дра­ма­тур­гию, по сви­де­тель­ствам со­вре­мен­ни­ков, «не пе­ре­ста­вал ру­гать». Бу­нин при­зна­вал та­лант Алек­сея Тол­сто­го, но тут же ого­ва­ри­вал­ся, что тот «ча­сто го­ро­дит че­пу­ху как пья­ный».

Под раз­да­чу по­па­ли по­чти все зна­ко­вые фи­гу­ры: Алек­сандр Блок «ду­ра­чит пуб­ли­ку га­ли­ма­тьёй», Мак­сим Горь­кий — «чу­до­вищ­ный гра­фо­ман», Зи­на­и­да Гип­пи­ус — «не­обык­но­вен­но про­тив­ная ду­шон­ка», Иса­ак Ба­бель — «о­дин из наи­бо­лее мерз­ких бо­го­хуль­ни­ко­в» и так да­лее. Ка­за­лось, уго­дить мэт­ру было невоз­мож­но. Но по­рой его по­хва­ла была столь же неожи­дан­ной, как и осуж­де­ние.

В позд­ние годы он с «со­вер­шен­ным вос­тор­го­м» от­зы­вал­ся о «Ва­си­лии Тёр­ки­не» Алек­сандра Твар­дов­ско­го и рас­ска­зах Кон­стан­ти­на Па­у­стов­ско­го, на­хо­дя в них ред­кую жи­вую прав­ду. Эта из­би­ра­тель­ность лишь под­твер­жда­ла глав­ное: Бу­нин во­е­вал не с людь­ми, а с лю­бым про­яв­ле­ни­ем, как ему ка­за­лось, ли­те­ра­тур­ной без­вку­си­цы, хал­ту­ры или идей­ной конъ­юнк­ту­ры. Хо­лод­ная вой­на: сло­вес­ные ду­э­ли че­рез гра­ни­цы эпох Неко­то­рые пи­са­те­ли вели по­ле­ми­ку за­оч­но, че­рез де­ся­ти­ле­тия, гра­ни­цы и идео­ло­гии.

Вла­ди­мир На­бо­ков, эми­грант, со­здав­ший себя за­но­во на чу­жом язы­ке, вёл то­таль­ную эс­те­ти­че­скую вой­ну про­тив це­лых тра­ди­ций. Он от­вер­гал рус­скую «у­чи­тель­ску­ю» про­зу, счи­тая Фё­до­ра До­сто­ев­ско­го «по­сред­ствен­ны­м», а «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ни­е» — «у­жас­ной тя­го­мо­ти­ной». Ни­ко­лая Чер­ны­шев­ско­го он на­зы­вал «фи­ло­соф­ски под­сле­по­ва­тым и ху­до­же­ствен­но бес­слу­хим пач­ку­но­м», а мо­ло­до­го Го­го­ля пред­став­лял «дро­жа­щим мы­шон­ком с гряз­ны­ми ру­ка­ми, саль­ны­ми ло­ко­на­ми и гно­я­щим­ся ухо­м».

То­мас Манн был для него «кро­шеч­ны­м», Фолк­нер — «ни­что­же­ство­м», а ро­ман «Дон Ки­хо­т» Сер­ван­те­са он од­наж­ды изо­рвал на гла­зах у сту­ден­тов, го­во­ря о нём как о сум­бур­ном и несмеш­ном. Эти «ду­э­ли» не име­ют фи­на­ла. Они про­дол­жа­ют­ся в умах чи­та­те­лей, в спо­рах о ка­ноне, в са­мом фак­те, что На­бо­ков — вос­пи­тан­ник рус­ской тра­ди­ции — стал од­ним из её са­мых бес­по­щад­ных су­дей.

Сло­вес­ная вой­на за эс­те­ти­че­ские иде­а­лы ока­за­лась са­мым дол­го­веч­ным кон­флик­том, не за­кан­чи­ва­ю­щим­ся со смер­тью оп­по­нен­тов.