Санькя и Сенькя: Заметки о творчестве Захара Прилепина. Часть 4

15 ок­тяб­ря от­кры­лась Все­рос­сий­ская на­уч­но-прак­ти­че­ская пи­са­тель­ская кон­фе­рен­ция «Боль­шой стиль», ко­то­рую про­во­дит Союз пи­са­те­лей Рос­сии. «Боль­шой стиль» — это не про­сто раз­го­вор о ли­те­ра­тур­ном про­из­ве­де­нии, а по­пыт­ка со­ци­о­куль­тур­но­го осмыс­ле­ния ре­аль­но­сти и про­ек­ти­ро­ва­ние бу­ду­ще­го на­шей ци­ви­ли­за­ции. По­дроб­нее о «Боль­шом сти­ле» чи­тай­те тут Все кни­ги За­ха­ра При­ле­пи­на на «Ли­трес» Ан­дре­ев А.

Н. док­тор фи­ло­ло­ги­че­ских наук, про­фес­сор, член Со­ю­за пи­са­те­лей Рос­сии За­хар При­ле­пин – пе­вец бун­та? По­чти все уже, по сути, ска­за­но, поз­во­лю себе сра­зу «зай­ти с ко­зы­рей». За­хар При­ле­пин – пе­вец чув­ства (в про­ти­во­вес со­зна­нию), а не бун­та. Но по­сколь­ку там, где чув­ство, там и бунт, весь­ма со­блаз­ни­тель­но быст­ро, схо­ду объ­явить За­ха­ра При­ле­пи­на пев­цом бун­та, по­этом бун­тар­ства, пи­са­те­лем, ко­то­рый на кор­ню – ор­га­ни­че­ски, фи­зио­ло­ги­че­ски, по при­ро­де, что ли, – не при­ни­ма­ет неспра­вед­ли­вость как та­ко­вую, преж­де все­го, со­ци­аль­ную неспра­вед­ли­вость, ко­неч­но.

И Сань­кя бун­то­вал, и Сень­кя Ра­зин (как нам из­вест­но из ис­то­рии, но не из «Ту­мы», спра­вед­ли­во­сти ради) со­би­ра­ет­ся бун­то­вать. Они идут по од­ной ко­лее, они брать­ся по кро­ви, по духу и ду­хов­но­му ДНК. Ска­зан­ное об од­ном бу­дет вер­но и для ха­рак­те­ри­сти­ки дру­го­го. В чем суть их «и­део­ло­гии бун­та», ко­то­рой мы уже кос­ну­лись выше?

Чем опре­де­ля­ют­ся сань­ки­ны по­ступ­ки? Не иде­я­ми, и даже не кар­ти­ной мира, если под ней по­ни­мать си­сте­му цен­но­стей; сло­вом, не идей­ные мо­ти­вы дви­жут ге­ро­ем (мы же пом­ним: «Мне не надо ни­ка­кой иде­и»). Что же то­гда? А что дви­жет ко­том ма­ну­лом, вол­ком или мед­ве­дем? Мож­но ска­зать – ин­стинкт, ко­то­рый мож­но по­ни­мать как про­яв­ле­ние по­ряд­ка ве­щей, за­ко­на жиз­ни.

Вот ин­стинкт спра­вед­ли­во­сти, плоть от пло­ти его рус­ской на­ту­ры, и дви­жет Сань­кой. Ин­стинк­ты, как мы пом­ним, «и­део­ло­гич­ны». Им дви­жет бес­со­зна­тель­ное, ори­ен­ти­ро­ван­ное на тип от­но­ше­ний, ко­то­рые он впи­тал с мо­ло­ком ма­те­ри. Хо­ро­шо это или пло­хо? Пра­виль­но или нет? Если эти эк­зи­стен­ци­аль­ные во­про­сы ад­ре­со­вать вол­ку или мед­ве­дю, то, оче­вид­но, во­про­сы те­ря­ют смысл, глу­би­ну и остро­ту.

А если во­про­сы за­дать Сань­ке, че­ло­ве­ку, то от­ве­ты, оче­вид­но, бу­дут ле­жать в плос­ко­сти: а как надо? Как пра­виль­но? Если ли вы­бор? Если не с мо­ло­ком ма­те­ри, не бес­со­зна­тель­но, то – как? Вот в этом ме­сте у Сань­ки на­чи­на­ют­ся се­рьез­ные про­ти­во­ре­чия с куль­ту­рой, ибо бунт, по­ми­мо пси­хо­ло­ги­че­ско­го и идео­ло­ги­че­ско­го, име­ет еще и куль­тур­ное, цен­ност­ное из­ме­ре­ние.

За­дол­го до Сань­ки в рус­ской ли­те­ра­ту­ре по­яви­лись мыс­ля­щие ге­рои, ко­то­рые из­во­ди­ли себя по­доб­ны­ми во­про­са­ми: за­чем, по­че­му, во имя чего, с ка­кой це­лью? Сань­ке, как мы по­ня­ли, глу­бо­ко на­пле­вать на эти во­про­сы; од­на­ко сам факт су­ще­ство­ва­ния во­про­сов (и, ко­неч­но, пред­по­ла­га­е­мые, от­ве­ты на них) ста­вит ге­роя При­ле­пи­на в неудоб­ное куль­тур­ное по­ло­же­ние. Если про­бле­мы Сань­ки ад­ре­со­вать мыс­ля­щим ге­ро­ям (ка­ких в со­во­куп­но­сти нема­ло на­бе­рет­ся у Гри­бо­едо­ва, Пуш­ки­на, Лер­мон­то­ва, Тур­ге­не­ва, Л.

Тол­сто­го, До­сто­ев­ско­го, Че­хо­ва), то со­ли­дар­ное мне­ние та­ко­во: бунт как цен­ность они ста­вят под боль­шое со­мне­ние, мяг­ко го­во­ря. А пря­мо го­во­ря, они от­ри­ца­ют его как «бес­смыс­лен­ный и бес­по­щад­ный» фе­но­мен раз­гне­ван­но­го бес­со­зна­тель­но­го. По от­но­ше­нию к чему «бес­смыс­лен­ный и бес­по­щад­ный»? По от­но­ше­нию к выс­шим куль­тур­ным цен­но­стям: ис­тине, доб­ру, кра­со­те, спра­вед­ли­во­сти, лич­но­сти, ста­тус ко­то­рых опре­де­ля­ет­ся умом, а не чув­ством.

Или мы ста­нем де­лать вид, что та­кой – лич­ност­ной – точ­ки от­сче­та в куль­ту­ре не су­ще­ству­ет? Сань­ку как «ма­лень­ко­го че­ло­ве­ка», уни­жен­но­го и оскорб­лен­но­го по­ряд­ком ве­щей, но не слом­лен­но­го, про­те­сту­ю­ще­го про­тив бес­че­ло­веч­ных за­ко­нов жиз­ни, – Сань­ку, без­услов­но, жал­ко. Он, в луч­шем слу­чае, вы­зы­ва­ет со­чув­ствие, но не ува­же­ние.

Нель­зя же ува­жать ма­ну­ла или вол­ка. Но это еще не вся пол­но­та прав­ды. Фе­но­мен Сань­ки не сво­дим к спо­соб­но­сти/неспо­соб­но­сти че­ло­ве­ка (лич­но­сти!) жить со­зна­тель­но, к «со­зна­тель­но­му/бес­со­зна­тель­но­му типу управ­ле­ния ин­фор­ма­ци­ей». Дело в том, что Сань­ка, син­те­ти­че­ский про­дукт на­ту­ры и куль­ту­ры, де­мон­стри­ру­ет нам волю к жиз­ни, волю к спра­вед­ли­во­сти, ко­то­рые – а вот тут но­вое ка­че­ство!

– транс­фор­ми­ру­ют­ся в волю к ис­тине. В этом есть, ко­неч­но, что-то вол­чье, сер­мя­жье, в этой воле боль­ше ви­таль­ной силы, чем идей; но чего сто­ят идеи без аб­со­лют­ной, уже не рас­суж­да­ю­щей веры в них? Я не со­би­ра­юсь утвер­ждать: вера от­дель­но – идеи от­дель­но (хотя в из­вест­ном смыс­ле так и есть). Они со­став­ля­ют еди­ное це­лое.

И все же Сань­ка несет в себе вот эту со­став­ля­ю­щую По­бе­ды – спо­соб­ность идти до кон­ца лю­бой це­ной. Он вдох­нов­ля­ет, все­ля­ет веру, мо­ти­ви­ру­ет тем, что так мож­но. Так «ра­бо­та­ет». Дай че­ло­ве­ку пра­виль­ную веру – и он горы свер­нет. На­шед­ше­го точ­ку опо­ры мож­но толь­ко убить, но его невоз­мож­но по­бе­дить, если к убеж­ден­но­сти в сво­ей право­те он под­клю­ча­ет волю.

Та­ко­ва про­ти­во­ре­чи­вая «и­део­ло­гия бун­та». Бун­тов­щи­ки ощу­ща­ют свою силу как прав­ду. Помни­те: не в Прав­де Бог, а в Силе? Бун­тов­щи­ки хо­те­ли как луч­ше, это прав­да; но по­лу­чи­лось как все­гда: они взя­ли на во­ору­же­ние идео­ло­ги­че­ский де­виз на­ших вра­гов. Пре­вра­ти­лись во вра­гов Ро­ди­ны. Где чув­ство, там и бунт; вы­брал бунт, вы­бе­решь и тер­ро­ризм (ре­во­лю­ци­он­ные ме­то­ды, в ро­ман­ти­че­ской вер­сии, вер­сии чув­ства).

А вы­брав­ший тер­ро­ризм – вы­би­ра­ет смерть (жерт­ву во имя , в ро­ман­ти­че­ской вер­сии). Это уже во­прос так­ти­ки, а не вы­бо­ра. Та­ков взгляд из бун­ке­ра (из око­па), где мно­го вре­ме­ни про­во­дит Сань­кя. Соб­ствен­но, ко­гда он в Москве – он в бун­ке­ре. Взгляд из де­рев­ни, взгляд ма­те­ри Сань­ки ока­зал­ся глуб­же и муд­рее: «Сы­нок, одно дело, ко­гда дур­ные по­ступ­ки со­вер­ша­ют они (власть – А.

А.). А дру­гое дело – ко­гда их бу­дешь со­вер­шать ты». Ар­гу­мент ма­те­ри вполне ра­ци­о­на­лен – «по Спи­но­зе», а не по Нега­ти­ву. Если вы­би­ра­ешь чув­ством, ни­ко­гда не оши­бешь­ся: все­гда вы­бе­решь ад. Вы­би­рая про­сто жизнь (раз­ве это пло­хо, «чу­до­вищ­но»?) – по­че­му-то ле­зешь в от­вра­ти­тель­ную пасть смер­ти (а это ре­аль­но «чу­до­вищ­но»).

Но вы­би­ра­ю­щим чув­ством это­го не объ­яс­нишь, ибо у них все «чу­до­вищ­но» про­сто: объ­яс­ня­ешь – зна­чит, оправ­ды­ва­ешь­ся или го­нишь ин­тел­лек­ту­аль­ную ка­зу­и­сти­ку (чи­тай: де­ла­ешь меня ви­но­ва­тым). В об­щем, флаг вам в руки, ба­ра­бан на шею, бун­тов­щи­ки, то бишь, тер­ро­ри­сты. И зем­ля пу­хом. Вплоть до кон­ца по­вест­во­ва­ния Саша ни­ко­го не убил, и это хо­ро­ший, муд­рый пи­са­тель­ский ход.

Хо­тел убить су­дью, да, но не убил же. Убил кто-то дру­гой, из ППШ (вот оно, убий­ство как эс­те­ти­че­ский про­ект). Не су­дить же че­ло­ве­ка по на­ме­ре­ни­ям. Рас­коль­ни­ков убил, он убий­ца, а Ти­шин не уби­вал, он не убий­ца. Все про­сто. Но в слу­чае в Са­шей все не так про­сто. У кого из чи­та­те­лей хоть на се­кун­ду воз­ник­ли со­мне­ния, что Саша спо­со­бен не убить, стру­сить, пе­ре­ду­мать в по­след­ний мо­мент?

Ни у кого. Он же па­цан: ска­за­но – сде­ла­но. Тем бо­лее сам вы­звал­ся. «Не­тер­пи­мой зло­бы» хоть от­бав­ляй, мо­тив есть. «Ты ду­ма­ешь, я ска­жу: «С­па­си­бо, Гос­по­ди»? – спро­сил вслух, гля­дя куда-то за окно. «Не ска­жу». «За­чем, Гос­по­ди, от­нял это? Я возь­му в дру­гом ме­сте». (Гла­ва 11) Пе­ред нами не рас­ка­яв­ший­ся убий­ца, ко­то­рый по чи­стой слу­чай­но­сти ни­ко­го не убил.

Пока. «Хва­тит для ада»? За на­ме­ре­ния не су­дят в суде, а в ро­мане – су­дят. Но тру­па пока нет. По­ни­ма­ем. Отец, по мыс­лям Саши, «устал и умер». Вот и Саша, по­сле того, как раз­ре­шил себе убий­ство по со­ве­сти («Ка­за­лось ино­гда: он как буд­то осво­бо­дил или даже вы­жег внут­ри себя ме­сто – под свою нестер­пи­мую зло­бу.

И те­перь это ме­сто внут­ри пу­сто­ва­ло, сад­ни­ло»), устал. Раз­ре­ше­ние на убий­ство было ре­аль­ным по­ступ­ком, а не эфе­мер­ным на­ме­ре­ни­ем. Те­перь надо было при­ни­мать себя та­ким – по­тен­ци­аль­ным пре­ступ­ни­ком. А даль­ше опять на кру­ги своя. Вя­лая дис­кус­сия с «со­вет­чи­ко­м» Без­ле­то­вым, «хо­луй­ству­ю­щим ли­бе­ра­ло­м» («Ре­во­лю­ция при­хо­дит не свер­ху и не сни­зу – она на­сту­па­ет, ко­гда ис­тон­ча­ют­ся все ис­ти­ны…»

- ин­тел­лек­ту­аль­ным го­ло­сом по­вест­во­ва­те­ля буб­нит Саша), и с его дру­гом, что ли, Ар­ка­ди­ем Сер­ге­е­ви­чем («В Рос­сии от добра добра не ищут, но ищут от беды – бе­ду»). (Гла­ва 11) Ту­пи­ко­вые раз­го­во­ры, хо­ло­стые обо­ро­ты, ко­ро­че го­во­ря. Ноч­ной су­пер­мар­кет шо­ки­ру­ет Сань­ку сво­им ка­пи­та­ли­сти­че­ским изоби­ли­ем, как в пер­вый раз.

В су­хом остат­ке на­бе­га­ло: «Я мрач­ный урод, – ду­мал Саша спо­кой­но. – Я могу убить. Мне не нуж­ны жен­щи­ны. У меня нет и не бу­дет дру­зей». (Гла­ва 11) «По­ем греч­не­вой каши и лягу спать. Буду ви­деть сны. Чего бы та­ко­го уви­деть во сне?.. Хе­ро­во, ко­гда про­жил чет­верть века и по­ни­ма­ешь, что уже ни­че­го не хо­чешь уви­деть во сне».

(Гла­ва 11) Сань­ка устал. По­те­рял волю к ис­тине, если не к жиз­ни. Есте­ствен­но, по­ка­тил­ся по на­клон­ной вниз. К чер­тям. Огра­бил при­лич­но­го (по­это­му «чу­до­вищ­но­го») муж­чи­ну. На­пил­ся, как сви­нья. Один, в пу­стой квар­ти­ре. Раз­гро­мил с со­юз­ни­ка­ми «Мак­до­нал­дс», под­жег кок­тей­лем Мо­ло­то­ва офис пра­вя­щей пар­тии, «Пар­тии пре­зи­ден­та», что рас­по­ла­гал­ся, по­нят­ное дело, на пло­ща­ди на­про­тив «Мак­до­нал­дса».

Сло­вом, за­хлеб­нул­ся в соб­ствен­ной зло­бе. На­прав­лен­ной на по­ис­ки ви­но­ва­тых. Со­бы­тия раз­ви­ва­лись стре­ми­тель­но. «Яна, про­ник­шая на от­кры­тие но­во­го те­ат­ра по жур­на­лист­ско­му удо­сто­ве­ре­нию, умуд­ри­лась, при­та­ив­шись на бал­кон­чи­ке, бро­сить про­хо­див­ше­му вни­зу пре­зи­ден­ту па­кет на бе­ле­сую го­ло­ву и точ­но по­пасть».

Край­ний на­ка­зан. Власть от­ре­а­ги­ро­ва­ла быст­ро. Бун­кер за­хва­ти­ли. «Со­юз», по сути, лик­ви­ди­ро­ва­ли. «Член по­лит­со­ве­та “Со­ю­за со­зи­да­ю­щих” Алек­сей Ро­гов най­ден мерт­вым под бал­ко­ном соб­ствен­но­го до­ма». «Се­год­ня же, в Москве, в подъ­ез­де соб­ствен­но­го дома был убит член по­лит­со­ве­та “Со­ю­за со­зи­да­ю­щих” Кон­стан­тин Со­ло­вый».

(Гла­ва 13) По­сле это­го бунт, как ми­ни­мум, кро­ва­вый и бес­по­щад­ный, всту­пил в фи­наль­ную фазу под ло­зун­гом «Всё, что де­ла­ешь один раз в жиз­ни, надо де­лать кра­си­во». По­хо­же, у бун­та с эс­те­ти­кой осо­бые от­но­ше­ния. При­ми­те смерть кра­си­во. Ну да, ну да… А даль­ше… Го­род при­над­ле­жит нам… Бесы… За­хват офи­са гу­бер­на­то­ра…

«В чем, Саша, смысл? За­чем вы сюда при­шли?» - спра­ши­ва­ет со­вет­ник гу­бер­на­то­ра Без­ле­тов, об­рет­ший смысл в слу­же­нии не вла­сти, нет, – по­ряд­ку ве­щей. По­ряд­ку. «Смысл в том, что­бы знать, за что уме­реть. А ты даже не зна­ешь, за­чем жи­вешь», – от­ве­ча­ет Саша. Опять кра­си­во – бес­смыс­лен­но, но кра­си­во. «Са­ша от­ло­жил ав­то­мат, взял ме­га­фон и встал у окна, в пол­ный рост.

– Я, Саша Ти­шин, счи­таю вас по­дон­ка­ми и пре­да­те­ля­ми! Счи­таю власть, ко­то­рой вы слу­жи­те, – мерз­кой и гад­кой! Вижу в вас гной, и чер­ви в ушах ки­пят! Все! Иди­те вон! – и швыр­нул ме­га­фон в ок­но». (Гла­ва 13) Тут Сань­кя по инер­ции – на ав­то­ма­те – дал волю чув­ству и ин­тел­лек­ту. Не уму. С чем жил – за то и по­гиб.

Не со­врал Гос­по­ду Богу. А Рос­сия? А что – Рос­сия? При­бе­рут тру­пы. Опла­чут. Пре­да­дут ана­фе­ме с боль­шим и ис­крен­ним чув­ством и, как во­дит­ся, с чув­ством на­ци­о­наль­ной гор­до­сти. С чув­ством Ро­ди­ны. А по­том при­дет вес­на. Боль­шой со­блазн впи­сать Сань­ку в бо­лее ши­ро­кий рус­ский куль­тур­ный кон­текст – та­кой, на­при­мер.

Бла­го­да­ря вос­по­ми­на­ни­ям со­вре­мен­ни­ков С. А. Есе­ни­на ши­ро­ко из­вест­ны сло­ва по­эта: «Моя ли­ри­ка жива од­ной боль­шой лю­бо­вью, лю­бо­вью к Ро­дине. Чув­ство Ро­ди­ны – ос­нов­ное в моем твор­че­стве». Но в Сань­ке не было той есе­нин­ской за­бу­бен­но­сти, кор­ни ко­то­рой вос­хо­дят – а вот тут вни­ма­ние! – к Фа­вор­ско­му све­ту (бо­же­ствен­но­му, неска­зан­но­му, нетвар­но­му).

Есе­нин­ское «чув­ство Ро­ди­ны» рас­топ­та­ли боль­ше­ви­ки. Сань­ки­но – боль­ше­вист­ское, ре­во­лю­ци­он­ное – чув­ство Ро­ди­ны было бо­лее со­ци­аль­ным и ме­нее ме­та­фи­зи­че­ским, ми­сти­че­ским, что ли. Бо­лее при­зем­лен­ным, от мира сего. Как-то свя­зан­ным с изоби­ли­ем ноч­но­го су­пер­мар­ке­та и «мен­та­ми», а не с «бе­лой бе­рез­кой». Сань­ку с Есе­ни­ным род­нит не чув­ство Ро­ди­ны, а чув­ство как спо­соб вы­стра­и­ва­ния кар­ти­ны мира.

База одна – кар­ти­ны мира раз­ные. Боль­шой со­блазн за­явить: «Ес­ли бы Сань­ка пи­сал сти­хи, то они были бы та­ки­ми же (пусть по духу, не по та­лан­ту, как у Се­реж­ки». Дья­вол со­крыт в ню­ан­сах. Чем пле­ня­ет нас по­э­зия Есе­ни­на (всех, ре­во­лю­ци­о­не­ров и без­ле­то­вых, крас­ных и бе­лых)? Тем, что она несет, преж­де все­го, тот са­мый Фа­вор­ский свет.

Мно­го чего еще, но вна­ча­ле – свет. «Бе­лая бе­рез­ка под моим ок­ном…» Твор­че­ство Есе­ни­на на­чи­на­ет­ся со сло­ва бе­лая. И это от­нюдь не толь­ко и не столь­ко про при­ро­ду ска­за­но, это не «пей­заж­ная ли­ри­ка». Гла­за­ми по­эта мы вос­при­ни­ма­ем ми­ро­зда­ние, осве­щен­ное (освя­щен­ное!) бо­же­ствен­ным, «не­ска­зан­ны­м» све­том.

Про­стое, ка­за­лось бы, сти­хо­тво­ре­ние зву­чит как мо­лит­ва. Скры­тый смысл луч­ших тво­ре­ний Есе­ни­на – мо­лит­ва. Ко­гда поэт утра­тил Бога (по раз­ным при­чи­нам – об этом При­ле­пин осве­дом­лен луч­ше меня), на­ча­лась дья­во­ли­а­да – и в жиз­ни, и в твор­че­стве. Ир­ра­ци­о­наль­ная по­э­зия Есе­ни­на про­ни­за­на лю­бо­вью к Ро­дине как про­яв­ле­ни­ем на­род­ной рус­ской люб­ви к Богу.

Здесь и на­род­ность, и рус­скость – все дру­гое, не та­кое, как у Сань­ки. Пи­сал бы Сань­ка та­кие сти­хи? «В жисть бы та­ких не пи­сал», - от­ре­жем, поль­зу­ясь хлест­кой ха­рак­те­ри­сти­кой Есе­ни­на. И Ра­зин не пи­сал бы, от­ме­тим с опоз­да­ни­ем (хотя, ка­жет­ся, са­мое вре­мя об этом ска­зать). Сань­ка Бога не об­рел, и ума-ра­зу­ма так и не на­жил.

Клас­си­че­ская мар­ги­наль­ная по­зи­ция в куль­ту­ре. Кто ве­рит в Бога, тот во всех несо­вер­шен­ствах жиз­ни ви­нит себя, преж­де все­го. Кто не ве­рит – во всем ви­нит власть, «мен­то­в» и пре­зи­ден­та. Фа­вор­ский свет Есе­ни­на – мимо Сань­ки. Они с Сер­ге­ем Алек­сан­дро­ви­чем из раз­ных ми­ров (хотя ка­жет­ся – об­ман чувств – что из од­но­го).

Если мы бу­дем рас­смат­ри­вать глав­но­го ге­роя «Сань­ки» как ге­роя по­ло­жи­тель­но­го (при всех ню­ан­сах), то та­кая ин­тер­пре­та­ция – пря­мой урон на­шей куль­ту­ре, что­бы не ска­зать пря­мая ди­вер­сия. Если мы бу­дем рас­смат­ри­вать за­пу­тав­ше­го­ся, но чест­но­го и ис­крен­не­го Сань­ку как ге­роя от­ри­ца­тель­но­го (за­бу­бен­но­го ху­ли­га­на, да), то ро­ман При­ле­пи­на – наш куль­тур­ный ка­пи­тал. Все на све­те яд и все – ле­кар­ство.

Я бы ска­зал так: толь­ко недоб­ро­же­ла­те­ли, что­бы не ска­зать вра­ги, мо­гут про­дви­гать Сань­ку как ге­роя по­ло­жи­тель­но­го – как нашу по­зи­тив­ную куль­тур­ную по­вест­ку. Сань­ка хо­ро­ший че­ло­век, спо­ру нет, – но опре­де­лен­но от­ри­ца­тель­ный ге­рой. Ему хо­чет­ся со­чув­ство­вать (ми­ло­сер­дие паче спра­вед­ли­во­сти: на рус­ских это дей­ству­ет без­от­каз­но) – но его труд­но ува­жать.

Его мож­но ува­жать за по­пыт­ку стать лич­но­стью; од­на­ко он до­сто­ин со­жа­ле­ния за то, что по­гиб за пу­сто­ту. Да, Саша стал яр­ким во­пло­ще­ни­ем рус­ско­го ха­рак­те­ра: он на­гляд­но про­де­мон­стри­ро­вал: рус­ско­го мож­но убить, но его нель­зя по­бе­дить. Да, это важ­но и очень кру­то. Это по­чти врож­ден­ное. Но он всю силу ха­рак­те­ра на­пра­вил «не в ту сте­пь»: он по­гиб не за то, за что сле­ду­ет при­ни­мать смерть рус­ско­му; он по­гиб не за Ро­ди­ну, а за свое пред­став­ле­ние о ней, за свой об­раз Ро­ди­ны с «ра­зин­ским укло­но­м», об­раз ча­ру­ю­щий, но нера­зум­ный, нежиз­не­спо­соб­ный, тя­ну­щий Ро­ди­ну в про­пасть.

К со­жа­ле­нию, силы в Сань­ке и его дру­зья-то­ва­ри­щах было боль­ше, неже­ли ума. А фор­му­ла беды та­ко­ва: сила есть – ума не надо. Сань­ке нель­зя под­ра­жать; на его при­ме­ре сле­ду­ет учить­ся. Я по­ла­гаю, что ро­ман При­ле­пи­на – наш ре­аль­ный ка­пи­тал. Но что­бы раз­гля­деть это, надо на­учить­ся смот­реть на ли­те­ра­ту­ру как на яв­ле­ние мно­го­мер­ное.

За­ко­ны куль­ту­ры не ме­ша­ют рас­смат­ри­вать кон­цеп­цию ро­ма­на, и на­обор­от. Я при­зы­ваю не к ма­ни­пу­ля­ции смыс­ла­ми ро­ма­на, а к при­ве­де­нию их в по­ря­док, дик­ту­е­мый за­ко­ном. Соб­ствен­но, имен­но это я и пы­тал­ся до­не­сти в меру сил. По­ни­маю: за­мет­ки по­лу­чи­лись объ­ем­ны­ми – несколь­ко не со­вре­мен­но­го фор­ма­та. У меня есть это­му объ­яс­не­ние, если кому-ни­будь ин­те­рес­но: я пре­дель­но крат­ко пы­тал­ся до­не­сти то, над чем ра­бо­таю всю жизнь.

Меня ин­те­ре­су­ет: что та­кое хо­ро­шая ли­те­ра­ту­ра? Мой от­вет та­ков: это идео­ло­ги­че­ский, ра­зум­ный ин­стру­мент, с по­мо­щью ко­то­ро­го мы утвер­жда­ем цен­но­сти на­шей ци­ви­ли­за­ции. Ро­ди­на. Прав­да. По­бе­да. Лич­ность. Сча­стье.