Слова, которые появились в русском языке во время войн

В язы­ке вой­ны нет слу­чай­ных слов: каж­дое из них про­жи­то, вы­стра­да­но, вы­ко­ва­но из ти­ши­ны меж­ду взры­ва­ми. Вой­на де­ла­ет язык на­пря­жён­ным, огруб­лён­ным, изоб­ре­та­тель­ным. Она не тер­пит лиш­не­го — каж­дое сло­во долж­но быть точ­ным, быст­рым, спо­соб­ным пе­ре­дать при­ка­зы, страх, на­деж­ду, боль. Имен­но в та­кие пе­ри­о­ды рож­да­ют­ся сло­ва, ко­то­рых рань­ше не су­ще­ство­ва­ло.

Одни — тех­ни­че­ские, опи­сы­ва­ю­щие ору­жие, так­ти­ку, во­ен­ную ор­га­ни­за­цию. Дру­гие — эмо­ци­о­наль­ные, бы­то­вые, на­род­ные, ко­то­рые дают на­зва­ние но­вым чув­ствам и со­сто­я­ни­ям: по­те­ре, уста­ло­сти, от­ча­я­нию, нена­ви­сти, но и брат­ству, стой­ко­сти, по­дви­гу. Ко­гда ру­шит­ся при­выч­ный по­ря­док, ру­шит­ся и язык при­выч­ных опи­са­ний.

Ста­рые вы­ра­же­ния зву­чат фаль­ши­во, мир­ные обо­ро­ты не вме­ща­ют мас­штаб про­ис­хо­дя­ще­го. Нуж­ны но­вые — ко­рот­кие, точ­ные, ино­гда гру­бые, но жи­вые. Так рож­да­ет­ся «фрон­то­вая речь»: смесь офи­ци­аль­но­го и улич­но­го, на­род­но­го и во­ен­но­го, где за каж­дым сло­вом — кон­крет­ное дей­ствие, кон­крет­ная боль. Жар­гон, про­сто­ре­чия, на­род­ные об­ра­зы Вой­на со­зда­ёт и раз­ви­ва­ет силь­но эмо­ци­о­наль­но на­сы­щен­ный язык: Про­сто­реч­ные, экс­прес­сив­ные ме­та­фо­ры — «дать дроз­да», «при­зем­лить­ся» — сло­во­со­че­та­ния и гла­го­лы, ко­то­рые пе­ре­да­ют ди­на­ми­ку боя и стра­ха.

За­им­ство­ва­ния и эк­зо­тиз­мы — нем­цы, тех­ни­ка, ад­ми­ни­стра­тив­ные тер­ми­ны из чу­жих язы­ков адап­ти­ру­ют­ся: «мес­сер­шмит­т», «фа­уст­па­трон», «фер­ди­нан­д». Сол­дат на­зы­ва­ет вра­га «ф­ри­ц», «ган­с». По­сло­ви­цы-фра­зео­ло­гиз­мы по­яв­ля­ют­ся и уси­ли­ва­ют­ся: «На лов­ца и фа­шист бе­жи­т», «Трус пар­ти­за­ну не то­ва­ри­щ». Они пе­ре­да­ют кол­лек­тив­ный дух и пред­став­ле­ние о доб­ре и зле.

Пер­вая ми­ро­вая 1914 год стал не толь­ко на­ча­лом ми­ро­вой ка­та­стро­фы, но и точ­кой раз­ло­ма в язы­ке. Рус­ская речь, при­вык­шая к мир­ным сло­вам вро­де «усадь­ба», «про­гул­ка», «пись­мо до­мой», вне­зап­но на­пол­ни­лась рез­ко­стью и ста­лью. Сло­ва фронт, по­зи­ция, окоп, арт­об­стрел, бом­бо­ме­та­ние во­шли в по­все­днев­ность. То, что преж­де при­над­ле­жа­ло про­фес­си­о­наль­но­му жар­го­ну во­ен­ных, ста­ло оби­хо­дом.

В га­зе­тах и днев­ни­ках зву­ча­ли но­вые вы­ра­же­ния: окоп­ная прав­да, мя­со­руб­ка, ге­рой тыла, сест­рич­ка ми­ло­сер­дия. Вой­на не толь­ко вве­ла но­вые тер­ми­ны, но и из­ме­ни­ла то­наль­ность речи. Пись­ма с пе­ре­до­вой ста­но­вят­ся ко­ро­че, рез­че. «Наш язык стал, как вин­тов­ка, — ко­рот­кий, точ­ный и хо­лод­ный», — пи­сал в 1915 году кор­ре­спон­дент «Рус­ско­го сло­ва».

В сло­ве пе­ре­док — те­перь не про­сто часть ар­тил­ле­рий­ско­го ору­дия, а гра­ни­ца меж­ду жиз­нью и смер­тью. Даже гла­го­лы — дер­жать­ся, про­ры­вать­ся, от­би­вать­ся — при­об­ре­та­ют иную плот­ность. Сло­во пе­ре­ста­ёт быть про­сто зву­ком: оно ста­но­вит­ся дей­стви­ем, вы­стре­лом, ко­ман­дой. Граж­дан­ская вой­на 1917–1922 годы при­нес­ли но­вый тип вой­ны — граж­дан­скую, где враг мог го­во­рить тем же язы­ком, что и ты.

Но имен­но то­гда рус­ская речь впер­вые ста­ла аре­ной идео­ло­ги­че­ско­го столк­но­ве­ния. В язык во­шли сло­ва ко­мис­сар, рев­ком, чека, три­бу­нал, агит­пункт, экс­про­при­а­ция, кон­тра, враг на­ро­да. Они не толь­ко обо­зна­ча­ли яв­ле­ния, но и за­да­ва­ли си­сте­му ко­ор­ди­нат. Сло­во пе­ре­ста­ло быть ней­траль­ным — каж­дое де­ли­лось на «сво­ё» и «чу­жо­е».

Как от­ме­чал ака­де­мик Вик­тор Ви­но­гра­дов, «ло­зунг впер­вые стал фор­мой мыш­ле­ни­я». «Вся власть Со­ве­там!», «Не бол­тай!», «Кто не с нами — тот про­тив нас!» — эти ко­рот­кие кон­струк­ции при­уча­ли язык к ка­те­го­рич­но­сти, а со­зна­ние — к чёр­но-бе­ло­му вос­при­я­тию. На пла­ка­тах со­сед­ство­ва­ли кра­соч­ные ме­та­фо­ры и гру­бый но­во­яз.

Из той же эпо­хи при­шли бе­ло­гвар­де­ец, мах­но­вец, та­чан­ка, де­зер­ти­рить, ку­лак. Это был язык не про­сто вой­ны — язык стра­сти и клас­со­во­го мес­си­ан­ства. Пи­са­тель Илья Эрен­бург вспо­ми­нал: «С­ло­ва то­гда были пу­ля­ми. Ино­гда до­ста­точ­но было ска­зать “бур­жуй” — и че­ло­век уже был при­го­во­рён». Так язык пе­ре­стал быть от­ра­же­ни­ем мира — он стал его ору­жи­ем.

Ве­ли­кая Оте­че­ствен­ная: речь, за­ка­лён­ная вой­ной 1941 год. Но­вая вой­на, но­вое ды­ха­ние речи. Если Пер­вая ми­ро­вая до­ба­ви­ла в язык тер­ми­ны, а Граж­дан­ская — идео­ло­гию, то Ве­ли­кая Оте­че­ствен­ная по­ро­ди­ла язык па­мя­ти. По­яви­лись сло­ва пе­ре­до­вая, ка­тю­ша, дот, са­мо­ход­ка, за­град­от­ряд, ко­тёл, коль­цо. Мно­же­ство из них ро­ди­лось пря­мо на фрон­те, в устах сол­дат, и лишь по­том пе­ре­ко­че­ва­ло в до­ку­мен­ты и хро­ни­ки.

Ка­тю­ша — имя, взя­тое из пес­ни, ста­ло на­ри­ца­тель­ным для уста­нов­ки БМ-13. Ко­тёл — страш­ное сло­во окру­же­ния. Груз-200 — эв­фе­мизм, рож­дён­ный из необ­хо­ди­мо­сти скрыть боль. Пись­ма с фрон­та — осо­бый жанр. Они ко­рот­кие, сдер­жан­ные, без ме­та­фор: «Жив. До­шли до ли­нии. Ка­тю­ши били по фри­цам. Вер­нусь — рас­ска­жу».

Так воз­ник но­вый стиль — су­хой, му­же­ствен­ный, эко­ном­ный. Сло­ва ста­ли как сол­да­ты: без лиш­не­го. По­сле вой­ны эти вы­ра­же­ния не ушли. Они об­рос­ли ме­та­фо­рой: фронт тру­да, бит­ва за уро­жай, ге­рой тыла — от­го­лос­ки речи, рож­дён­ной в зем­лян­ках. Как пи­сал Сер­гей Оже­гов в 1946 году: «Вой­на дала рус­ско­му язы­ку сло­ва креп­кие, вы­нос­ли­вые, от­то­чен­ные, как сталь.

Но и унес­ла из него мно­гое — мяг­кость, раз­ду­мье, до­вер­чи­во­сть». Рус­ский язык XX века — это хро­ни­ка войн, за­пи­сан­ная не в ме­му­а­рах, а в лек­си­ке. В нём жи­вут сол­дат­ские ко­ман­ды, эв­фе­миз­мы, жар­го­низ­мы, ме­та­фо­ры ге­ро­из­ма и по­терь. Даже вы­ра­же­ние мир­ное вре­мя — изоб­ре­те­ние по­сле­во­ен­ной речи. Об­щее для всех трёх пе­ри­о­дов — ме­ха­ни­ка по­яв­ле­ния но­вых слов: необ­хо­ди­мость име­но­вать ра­нее неопи­сан­ные яв­ле­ния, мас­со­вое рас­про­стра­не­ние че­рез пись­ма, пе­чать и уст­ную пе­ре­да­чу, и, на­ко­нец, дли­тель­ная фик­са­ция в па­мя­ти на­ро­да.

Вой­на встра­и­ва­ет в язык не толь­ко но­вые сло­ва, но и но­вые смыс­лы: эв­фе­миз­мы для смер­ти, ме­та­фо­ры для стра­ха, жар­гон для вы­жи­ва­ния. Линг­ви­сти­че­ские ис­сле­до­ва­ния фрон­то­вой лек­си­ки под­чёр­ки­ва­ют, что та­кие сло­ва ста­но­вят­ся «зна­ка­ми вре­ме­ни» — они несут в себе и прак­ти­че­скую, и эмо­ци­о­наль­ную на­груз­ку, и оста­ют­ся в куль­ту­ре как мет­ки кол­лек­тив­ной па­мя­ти.