Слова, которые придумали русские писатели (и мы до сих пор ими пользуемся)

«В­пе­чат­ле­ни­е», «сту­ше­вать­ся», «ха­лат­но­сть» и даже бук­ва «ё» — всё это по­дар­ки на­шей ли­те­ра­ту­ры. За ними - ин­те­рес­ные ис­то­рии и за­ме­ча­тель­ные ав­то­ры - наши пи­са­те­ли! Сле­ва на­пра­во: Ма­я­ков­ский, До­сто­ев­ский, Сал­ты­ков-Щед­рин Мы ред­ко за­ду­мы­ва­ем­ся, от­ку­да взя­лись при­выч­ные сло­ва. Ка­жет­ся, что «в­пе­чат­ле­ни­е» или «тро­га­тель­ный» су­ще­ство­ва­ли все­гда.

Но сто­ит за­гля­нуть в ис­то­рию — и об­на­ру­жит­ся уди­ви­тель­ный факт: мно­гие по­все­днев­ные сло­ва во­шли в язык бла­го­да­ря пи­са­те­лям. Ка­рам­зин и До­сто­ев­ский, Сал­ты­ков-Щед­рин и Ма­я­ков­ский — не толь­ко со­зда­ва­ли тек­сты, но и бук­валь­но рас­ши­ря­ли саму ткань рус­ско­го язы­ка. Од­ним из ли­де­ров по обо­га­ще­нию на­ше­го язы­ка стал Ни­ко­лай Ка­рам­зин.

Его вклад невоз­мож­но пе­ре­оце­нить, по­это­му с него мы и нач­нем нашу под­бор­ку. Ка­рам­зин: «тро­га­тель­ный» ре­фор­ма­тор Ни­ко­лай Ми­хай­ло­вич Ка­рам­зин (1766–1826) во­шёл в ис­то­рию не толь­ко как ав­тор «И­сто­рии го­су­дар­ства Рос­сий­ско­го» и сен­ти­мен­таль­ных по­ве­стей, но и как на­сто­я­щий ре­фор­ма­тор язы­ка. Со­вре­мен­ни­ки неред­ко на­зы­ва­ли его «и­зоб­ре­та­те­лем сло­в» — и в этом опре­де­ле­нии по­чти нет пре­уве­ли­че­ния.

Ка­рам­зин умел чув­ство­вать, ка­кие сло­ва нуж­ны эпо­хе. Имен­но ему мы обя­за­ны: бук­вой «ё» — он од­ним из пер­вых ввёл её в пе­чать (1797), бла­го­да­ря чему бук­ва проч­но за­кре­пи­лась в рус­ском ал­фа­ви­те; сло­ва­ми ;«в­пе­чат­ле­ни­е» (по об­раз­цу фран­цуз­ско­го impression), «тро­га­тель­ный», «за­ни­ма­тель­ный», «про­мыш­лен­ность, «бу­дущ­но­сть», «ка­та­стро­фа». Его нов­ше­ства ча­сто рож­да­лись из стрем­ле­ния сде­лать язык бо­лее гиб­ким и вы­ра­зи­тель­ным.

Ка­рам­зин за­им­ство­вал кор­ни из за­пад­но­ев­ро­пей­ских язы­ков, но впле­тал их так ор­га­нич­но, что они пе­ре­ста­ва­ли ка­зать­ся «чу­жи­ми». Пер­вые чи­та­те­ли ре­а­ги­ро­ва­ли про­ти­во­ре­чи­во: одни вос­тор­га­лись све­же­стью и лёг­ко­стью сти­ля, дру­гие воз­му­ща­лись — «ку­да ка­тит­ся язык, за­чем эти ино­стран­ные нов­ше­ства?» Но вре­мя по­ка­за­ло: имен­но та­кие «ка­рам­зи­низ­мы» ста­ли ос­но­вой со­вре­мен­но­го ли­те­ра­тур­но­го рус­ско­го, без ко­то­рых мы уже не мыс­лим ни ли­те­ра­ту­ры, ни по­все­днев­ной речи.

До­сто­ев­ский: сло­во как пси­хо­ло­гия Фё­дор Ми­хай­ло­вич До­сто­ев­ский (1821–1881) ред­ко за­ни­мал­ся со­зна­тель­ным сло­во­твор­че­ством. Но сила его язы­ка была та­ко­ва, что от­дель­ные сло­веч­ки за­креп­ля­лись. Глав­ный при­мер — «сту­ше­вать­ся» . Впер­вые про­зву­ча­ло в по­ве­сти «Двой­ни­к» (1846). Ав­тор ра­до­вал­ся: «С­ло­во при­жи­лось!»

— и дей­стви­тель­но, се­год­ня мы ис­поль­зу­ем его в зна­че­нии «по­те­рять­ся, уйти в тень». Есть и ме­нее из­вест­ные на­ход­ки. На­при­мер, «ли­мон­ни­чать» (ве­сти себя по­до­бо­страст­но), ко­то­рое встре­ча­ет­ся у него в чер­но­ви­ках. Сло­во не ста­ло мас­со­вым, но по­ка­зы­ва­ет жи­вую ла­бо­ра­то­рию язы­ка. По сути, До­сто­ев­ский за­кре­пил в язы­ке пси­хо­ло­ги­че­ские от­тен­ки, и даже одно удач­ное сло­во ока­за­лось важ­нее де­сят­ка неудач­ных.

Сал­ты­ков-Щед­рин: са­ти­рик-изоб­ре­та­тель Ми­ха­ил Ев­гра­фо­вич Сал­ты­ков-Щед­рин (1826–1889) был ма­сте­ром гро­тес­ка, са­ти­ри­ком, чьё перо без­жа­лост­но вскры­валo об­ще­ствен­ные язвы. Его язык был не про­сто вы­ра­зи­тель­ным — он был ору­жи­ем. Сал­ты­ков-Щед­рин со­зда­вал та­кие сло­ва, ко­то­рые невоз­мож­но было спу­тать с чем-то ней­траль­ным: они зву­ча­ли об­ли­чи­тель­но, ре­за­ли слух, точ­но под­ме­ча­ли че­ло­ве­че­ские недо­стат­ки.

И, как ни стран­но, имен­но эти «са­ти­ри­че­ские изоб­ре­те­ни­я» так при­жи­лись, что во­шли в по­все­днев­ную речь. Са­мые из­вест­ные его нов­ше­ства: «Ха­лат­ный» — впер­вые в зна­че­нии «не­бреж­ный, без­от­вет­ствен­ный» встре­ча­ет­ся в его про­из­ве­де­нии «В су­мер­ках» (1868). До Щед­ри­на «ха­лат» был лишь пред­ме­том одеж­ды, а он ме­та­фо­ри­че­ски пе­ре­нёс сло­во в об­ласть мо­ра­ли и ра­бо­ты: ха­лат­ность как лег­ко­мыс­лен­ное от­но­ше­ние к делу.

Се­год­ня труд­но по­ве­рить, что это зна­че­ние ко­гда-то счи­та­лось нов­ше­ством. «Мяг­ко­те­ло­сть» — ме­та­фо­ра сла­бо­сти ха­рак­те­ра, без­во­лия, неспо­соб­но­сти при­ни­мать ре­ше­ния. Сал­ты­ков-Щед­рин осуж­дал «мяг­ко­те­лы­х» чи­нов­ни­ков, ко­то­рые под­стра­и­ва­ют­ся под об­сто­я­тель­ства, вме­сто того что­бы дей­ство­вать ре­ши­тель­но. «Зло­пы­ха­тель­ство» — об­раз для зло­рад­ства, за­ви­сти, кле­ве­ты и злых пе­ре­су­дов.

Щед­рин со­зда­вал этим сло­вом ка­ри­ка­тур­ный порт­рет об­ще­ства, где люди неред­ко «пи­та­ют­ся» чу­жи­ми несча­стья­ми. Са­ти­ра тре­бо­ва­ла ко­рот­ких и хлёст­ких фор­му­ли­ро­вок, и Сал­ты­ков-Щед­рин на­хо­дил их ин­ту­и­тив­но, бук­валь­но «на хо­ду». Его нео­ло­гиз­мы были не ис­кус­ствен­ны­ми вы­дум­ка­ми, а точ­ны­ми уда­ра­ми по об­ще­ствен­ным по­ро­кам.

Мо­жет быть, имен­но по­это­му они пе­ре­жи­ли сво­е­го со­зда­те­ля и ста­ли ча­стью жи­во­го язы­ка. Се­год­ня мы так есте­ствен­но го­во­рим: «ха­лат­ное от­но­ше­ние вра­ча», «чи­нов­ни­чья мяг­ко­те­ло­сть», «зло­пы­ха­те­ли в соц­се­тях», — что ред­ко за­ду­мы­ва­ем­ся: всё это ко­гда-то было яр­кой са­ти­рой XIX века. Ма­я­ков­ский: поэт-фу­ту­рист и кон­струк­тор слов Вла­ди­мир Вла­ди­ми­ро­вич Ма­я­ков­ский (1893–1930) был не толь­ко по­этом, но и на­сто­я­щим ин­же­не­ром язы­ка.

Для него сло­во ни­ко­гда не было чем-то «дан­ным свы­ше» — на­обор­от, оно долж­но было рож­дать­ся за­но­во, ло­мать при­выч­ные фор­мы, про­во­ци­ро­вать и бу­до­ра­жить. Фу­ту­ри­сти­че­ское кре­до Ма­я­ков­ско­го зву­ча­ло как вы­зов: поэт обя­зан изоб­ре­тать язык каж­дый день, ина­че ис­кус­ство пре­вра­ща­ет­ся в мёрт­вую ру­ти­ну. Его сти­хи и по­э­мы бук­валь­но ки­шат нео­ло­гиз­ма­ми.

Одни оста­лись в пре­де­лах его тек­ста, дру­гие во­шли в сло­ва­ри и раз­го­вор­ную речь. «Го­ло­штан­ный» — об­раз, впер­вые ис­поль­зо­ван­ный в по­э­ме «Вла­ди­мир Ильич Ле­нин» . Это не про­сто «бо­сой», а сим­вол бед­но­сти, на­го­ты, об­на­жён­но­сти жиз­ни. Сло­во зву­чит гру­бо и звон­ко, и имен­но в этом его сила: оно рва­ло при­выч­ный ли­те­ра­тур­ный строй.

«Серд­це­лю­ды­е» — нео­ло­гизм из по­э­мы «Про это» . Люди с «серд­ца­ми на­ру­жу», об­на­жён­ные эмо­ци­о­наль­но, чест­ные до боли. Это сло­во-порт­рет, где нет точ­но­го зна­че­ния, но есть мощ­ный об­раз. Ма­я­ков­ский со­зда­вал и дру­гие экс­прес­сив­ные ги­бри­ды: «к­ло­по­вей­ши­ны», «са­мо­влюб­лён­ней­ши­е», «бес­сон­но-ярост­ны­е». Мно­гие из них не при­жи­лись, но сыг­ра­ли важ­ную роль — они рас­ши­ри­ли воз­мож­но­сти язы­ка, по­ка­за­ли, что сло­во мо­жет быть пла­стич­ным и сво­бод­ным.

Се­год­ня его нео­ло­гиз­мы мы чаще все­го ци­ти­ру­ем, чем упо­треб­ля­ем в жи­вой речи. Но имен­но в этом и за­клю­ча­ет­ся па­ра­докс: пусть «серд­це­лю­ды­е» не ста­ли мас­со­вым сло­вом, оно про­дол­жа­ет жить в куль­ту­ре как знак Ма­я­ков­ско­го, как на­по­ми­на­ние, что язык — это бес­ко­неч­ная ла­бо­ра­то­рия, а поэт — её глав­ный экс­пе­ри­мен­та­тор. По­че­му одни сло­ва при­жи­ва­ют­ся, а дру­гие ис­че­за­ют?

Фи­ло­ло­ги вы­де­ля­ют несколь­ко при­чин, по­че­му одни ав­тор­ские нео­ло­гиз­мы проч­но за­кре­пи­лись в язы­ке, а дру­гие оста­лись лишь в ци­та­тах: Про­сто­та и удоб­ство. Но­вое сло­во долж­но об­лег­чать речь, а не услож­нять её. Так про­изо­шло с «в­пе­чат­ле­ни­е­м» Ка­рам­зи­на: оно ока­за­лось куда удоб­нее, чем длин­ные опи­са­тель­ные кон­струк­ции.

Со­ци­аль­ный кон­текст. Сло­ва вы­жи­ва­ют то­гда, ко­гда сов­па­да­ют с по­треб­но­стя­ми эпо­хи. Так, «про­мыш­лен­но­сть» воз­ник­ла имен­но в тот мо­мент, ко­гда Рос­сия всту­па­ла в ин­ду­стри­аль­ную фазу раз­ви­тия и по­тре­бо­ва­ла но­во­го тер­ми­на. Яр­кость об­ра­за. Са­ти­ра Сал­ты­ко­ва-Щед­ри­на по­да­ри­ла нам «зло­пы­ха­тель­ство» и «ха­лат­но­сть» — слиш­ком точ­ные и ём­кие опре­де­ле­ния че­ло­ве­че­ских сла­бо­стей, что­бы они мог­ли ис­чез­нуть.

Сти­ли­сти­че­ская огра­ни­чен­ность. Нео­ло­гиз­мы Ма­я­ков­ско­го вро­де «серд­це­лю­до­го» или «го­ло­шта­на» оста­лись ско­рее ху­до­же­ствен­ны­ми мет­ка­ми. Они по­ра­жа­ют сво­ей об­раз­но­стью, но не под­хо­дят для по­все­днев­ной речи. Та­ким об­ра­зом, судь­ба слов во мно­гом за­ви­сит не толь­ко от изоб­ре­та­тель­но­сти ав­то­ра, но и от того, на­сколь­ко они «при­жи­ва­ют­ся» в кол­лек­тив­ном опы­те об­ще­ства.

Вгля­дев­шись в ис­то­рию рус­ской сло­вес­но­сти, по­ни­ма­ешь: наши клас­си­ки были не про­сто пи­са­те­ля­ми. Они — на­сто­я­щие ин­же­не­ры язы­ка. Ка­рам­зин по­да­рил сло­ва для эмо­ций, До­сто­ев­ский — для тон­ких пси­хо­ло­ги­че­ских со­сто­я­ний, Сал­ты­ков-Щед­рин — для са­ти­ры, Ма­я­ков­ский — для по­э­ти­че­ской дер­зо­сти. И ко­гда мы се­год­ня го­во­рим: «Про­из­ве­ло впе­чат­ле­ни­е», «Он со­всем сту­ше­вал­ся», «Ка­кая ха­лат­ность!»

— мы, сами того не за­ме­чая, ци­ти­ру­ем пи­са­те­лей. Рус­ский язык — не мёрт­вая си­сте­ма, а жи­вая ткань. И каж­дый но­вый текст спо­со­бен впле­сти в неё сло­во, ко­то­рое од­наж­ды ста­нет на­шим еже­днев­ным.