Судьба вундеркинда: к 125-летию со дня рождения драматурга Николая Эрдмана

Про­жив­ший 70 лет Ни­ко­лай Ро­бер­то­вич Эрд­ман во­шел в рус­скую дра­ма­тур­гию все­го дву­мя пье­са­ми, на­пи­сан­ны­ми в со­всем юном воз­расте. Это «Ман­дат» и «Са­мо­убий­ца». Но в том, что он – клас­сик, ни­ка­ких со­мне­ний нет. Его пье­сы ак­тив­но ста­вят и се­год­ня, спу­стя 100 лет по­сле их на­пи­са­ния. При­чем ста­вят и про­вин­ци­аль­ные, и ве­ду­щие сто­лич­ные те­ат­ры, луч­шие ре­жис­се­ры за­дей­ству­ют в них са­мых зна­ме­ни­тых ак­те­ров.

А зри­те­ли то за­ли­ва­ют­ся сме­хом, то глу­бо­ко за­ду­мы­ва­ют­ся. И это над бы­то­вы­ми, ка­за­лось бы, да ещё и са­ти­ри­че­ски­ми ко­ме­ди­я­ми! По­не­во­ле вспо­ми­на­ешь, что мо­ло­до­го Эрд­ма­на все­рьез срав­ни­ва­ли с Го­го­лем. Ман­дат на ге­ни­аль­ность Он ро­дил­ся в се­мье слу­жа­ще­го тек­стиль­ной кон­то­ры – чи­сто­кров­но­го нем­ца, лю­те­ра­ни­на.

С ран­ней юно­сти пи­сал ли­хие сти­хи, тес­но об­щал­ся с Есе­ни­ным и Ма­ри­ен­го­фом (при­чем Есе­нин его сти­хи весь­ма хва­лил). Был мод­ни­ком, лю­бим­цем жен­щин. Вот из вос­по­ми­на­ний со­вре­мен­ни­ков: «Эле­гант­но оде­тый мо­ло­дой че­ло­век, с при­чес­кой а-ля ка­пуль, изыс­кан­но, очень сдер­жан­но по­кло­нил­ся. Он был одет в мод­ный ко­стюм того вре­ме­ни, брю­ки, узень­кие вни­зу, рас­ши­ря­лись к по­я­су, пи­джак, схва­чен­ный в та­лии, кри­но­ли­нил к фал­да­м».

И вдруг, в 24 года, этот ще­голь ока­зал­ся ав­то­ром пье­сы, по­став­лен­ный са­мым глав­ным ре­жис­се­ром стра­ны – Все­во­ло­дом Мей­ер­холь­дом. Бле­стя­щая ко­ме­дия про при­спо­соб­лен­ца, счи­та­ю­ще­го, что за­вет­ный до­ку­мент-ман­дат от­кро­ет ему все воз­мож­но­сти, была вро­де как на­прав­ле­на про­тив ме­щан-обы­ва­те­лей, но до­ста­лось всем. В том чис­ле и пред­ста­ви­те­лям вла­сти, к ото­рые этим са­мым ман­да­там до­ве­ря­ют не гля­дя, за­ни­ма­ясь, по сути, бю­ро­кра­ти­че­ским фор­ма­лиз­мом, а не нор­маль­ной ра­бо­той.

При­дур­ко­ва­тый ге­рой кри­чит: «Ма­ма­ша, дер­жи­те меня, или всю Рос­сию я с этой бу­маж­кой пе­ре­а­ре­сту­ю» . Ну, в 1925 году было еще мож­но так шу­тить… Те­ат­раль­ный кри­тик в 1925 году под­счи­тал: зри­те­ли «Ман­да­та» сме­я­лись (и не про­сто хи­хи­ка­ли, фик­си­ро­ва­лись «взры­вы сме­ха») на пред­став­ле­нии бо­лее 300 раз! Пье­су ста­вят по все стране, пять лет – до на­ча­ла 1930-х – были зо­ло­ты­ми день­ка­ми для вун­дер­кин­да.

Глав­ное, что об Эрд­мане в са­мых вос­тор­жен­ных то­нах го­во­рят очень мно­гие. Сам Ма­я­ков­ский про­сит его на­учить пи­сать пье­сы! «Хо­ро­шая пье­са. Умно. Смеш­но» – от­зы­ва­ет­ся о «Ман­да­те» Горь­кий. А Мей­ер­хольд го­во­рит: «Со­вре­мен­ная бы­то­вая ко­ме­дия, на­пи­сан­ная в под­лин­ных тра­ди­ци­ях Го­го­ля и Су­хо­во-Ко­бы­ли­на». А вот как пи­шут о «Ман­да­те» в га­зе­тах: «...

для на­шей со­вре­мен­но­сти это та­кое же ис­то­ри­че­ское яв­ле­ние, та­кое же на­ча­ло но­во­го те­ат­ра, та­кая же прав­да жиз­ни, ка­ким для дру­го­го по­ко­ле­ния было пред­став­ле­ние «Чай­ки» . Ста­вить «Са­мо­убий­цу» – са­мо­убий­ство На волне успе­ха мо­ло­дой дра­ма­тург пи­шет «Са­мо­убий­цу», еще бо­лее острую, но и куда бо­лее глу­бо­кую вещь. Внешне всё о том же ме­щан­стве, а на са­мом деле, о стра­хе пе­ред жиз­нью, даже так: о на­пол­за­ю­щем на всех ужа­се.

Вот несколь­ко ци­тат: «В на­сто­я­щее вре­мя, граж­да­нин Под­се­каль­ни­ков, то, что мо­жет по­ду­мать жи­вой, мо­жет вы­ска­зать толь­ко мерт­вый». «С­ло­во — не во­ро­бей, вы­пу­стишь — не пой­ма­ешь, тебя пой­ма­ют — не вы­пу­стят». «Вдох­нов­ляй­тесь со­глас­но по­ста­нов­ле­ни­ям…» И так да­лее. От­зы­вы были еще бо­лее вос­тор­жен­ны­ми. Ре­пе­ти­ро­вал пье­су Мей­ер­хольд, и од­но­вре­мен­но – его глав­ный со­пер­ник, сам Ста­ни­слав­ский в МХТ.

Само по себе это со­пер­ни­че­ство двух те­ат­раль­ных ге­ни­ев за один текст неве­ро­ят­но! Вот сви­де­тель­ство со­вре­мен­ни­ка: «Ко­гда Эрд­ман кон­чил чи­тать, Ста­ни­слав­ский за­явил: «Го­голь! Го­голь!» А Ма­рия Пет­ров­на Ли­ли­на ска­за­ла Эрд­ма­ну: «Вы зна­е­те, кому бы это очень по­нра­ви­лось? Ан­то­ну Пав­ло­ви­чу». Но по­ста­вить не дали нико му.

Ста­лин­ская ре­цен­зия была та­кой: «Пье­са пу­ста и вред­на» . Вре­ме­на от­но­си­тель­ной воль­но­сти за­кон­чи­лись. Вспо­ми­на­ют: го­су­дар­ствен­ная ко­мис­сия, ко­то­рой по­ка­зы­ва­ли го­то­вый спек­такль в мей­ер­холь­дов­ском те­ат­ре, го­ме­ри­че­ски хо­хо­та­ла в те­че­ние все­го пред­став­ле­ния, а по­том её чле­ны мол­ча под­ня­лись и ушли, не про­из­не­ся ни сло­ва…

Бо­я­лись вы­ра­зить хоть ка­кое-то свое от­но­ше­ние. В ито­ге – пье­са была впер­вые опуб­ли­ко­ва­на на рус­ском язы­ке лишь в 1969-м. При­чём в ФРГ. То­гда же со­сто­я­лась и ее пер­вая по­ста­нов­ка – в Шве­ции… Ну, по­том на­вер­ста­ли: в СССР с на­ча­лом пе­ре­строй­ки на зри­те­ля об­ру­шил­ся це­лый вал «Са­мо­убий­ц». Мно­го было удач­ных вер­сий (и фильм 1990 года неплох) – неве­ро­ят­ный текст пье­сы было труд­но ис­пор­тить.

Со­рок лет вбли­зи те­ат­ра Сла­ва Богу, ре­прес­сий по от­но­ше­нию к ав­то­ру не по­сле­до­ва­ло. Но, соб­ствен­но, дра­ма­тур­ги­че­ская ка­рье­ра Эрд­ма­на на этом за­кон­чи­лась. А ведь ему не было еще и 30-ти… Остав­ши­е­ся 40 лет Ни­ко­лай Эрд­ман про­жил со­всем не скуч­но. До­ве­лось по­бы­вать ему и в ссыл­ке (от­ку­да он пи­сал пись­ма ма­те­ри, под­пи­сы­ва­ясь «Ма­мин-Си­би­ря­к»).

Здесь раз­вер­ну­лась одна из за­хва­ты­ва­ю­щих лю­бов­ных ис­то­рий того вре­ме­ни: бур­ный ро­ман меж­ду ним и ак­три­сой МХТ Ан­ге­ли­ной Сте­па­но­вой. К сча­стью, ссыл­ка при­шлась на первую по­ло­ви­ну 30-х, и Эрд­ман смог сра­зу же вер­нуть­ся в твор­че­скую сре­ду. Был со­ав­то­ром сце­на­рия филь­мов «Ве­сё­лые ре­бя­та», «Вол­га-Вол­га», «Сме­лые лю­ди» и дру­гих.

Даже Ста­лин­скую пре­мию по­лу­чил! Слу­жил в ан­сам­бле НКВД – ав­то­ром сце­на­ри­ев. Имел сла­ву чрез­вы­чай­но ост­ро­ум­но­го че­ло­ве­ка, шут­ки, по­рой весь­ма сме­лые, рас­хо­ди­лись ши­ро­ко. Так, бу­дучи в «слу­жеб­ной одеж­де» – фор­ме НКВД – и гля­дя на себя в зер­ка­ло, Эрд­ман груст­но за­ме­тил: «У меня та­кое ощу­ще­ние, буд­то за мной опять при­шли…»

От те­ат­ра ста­рал­ся да­ле­ко не уда­лять­ся – на­при­мер, за­ни­мал­ся пе­ре­во­дом и адап­та­ци­ей тек­стов клас­си­че­ских опе­ретт. Пе­ред смер­тью у него был еще один твор­че­ский взлет – тес­ная друж­ба с мод­ней­шим то­гда Те­ат­ром на Та­ган­ке. Эрд­ман на­пи­сал несколь­ко сце­нок для по­ста­нов­ки есе­нин­ско­го «Пу­га­че­ва» (кста­ти, «Пу­га­чев» Есе­ни­на-Эрд­ма­на идет и се­год­ня).

Мо­ло­дые ак­те­ры смот­ре­ли на него с за­ми­ра­ни­ем серд­ца: он был на­сто­я­щим че­ло­ве­ком-ле­ген­дой! С вос­тор­гом от­зы­вал­ся об Эрд­мане Вла­ди­мир Вы­соц­кий. Вот толь­ко пьес он боль­ше не пи­сал… Вы­дох­ся, вы­го­во­рил­ся в юно­сти? На­все­гда ис­пу­гал­ся? Не ве­рил в воз­мож­ность чест­ных и ост­рых вы­ска­зы­ва­ний на со­вре­мен­ной ему сцене?

Да всё вме­сте, на­вер­ное. Я ви­дел пье­сы Эрд­ма­на на сцене не раз, в раз­ных ре­жис­сер­ских вер­си­ях. Ка­кое-то неве­ро­ят­ное, глу­бин­ное по­ни­ма­ние при­ро­ды че­ло­ве­ка, и ко­ми­че­ской, и тра­ги­че­ской од­но­вре­мен­но, про­сту­па­ет сквозь эти бле­стя­щие тек­сты. Нет со­мне­ний, что пье­сы Эрд­ма­на с нами на­все­гда. И ска­жу еще раз: до чего всё же жаль, что их лишь две!..