Таинственная болезнь Достоевского: как недуг повлиял на его творчество

«Не­сколь­ко ми­нут бла­жен­ства — и я от­дал бы за них всю жиз­нь». Так пи­са­тель Фё­дор Ми­хай­ло­вич До­сто­ев­ский опи­сы­вал боли и вос­тор­ги, пред­ше­ству­ю­щие при­пад­ку. Что если бо­лезнь, му­чив­шая его де­ся­ти­ле­ти­я­ми, ста­ла не про­сто лич­ной тра­ге­ди­ей, но фун­да­мен­том ху­до­же­ствен­но­го мира, ко­то­рым мы вос­хи­ща­ем­ся до сих пор?

Эпи­леп­сия — вот тот «та­ин­ствен­ный неду­г», ко­то­рый шеп­чет из под­ло­га со­зна­ния До­сто­ев­ско­го, фор­ми­руя его ха­рак­те­ры, сю­жет, стиль. Как стра­да­ние пре­вра­ти­лось (или сов­па­ло) с вдох­но­ве­ни­ем, по­че­му тени меж­ду жиз­нью и ли­те­ра­ту­рой так нераз­ли­чи­мы, и в чём цена это­го дара — об этом наша ис­то­рия. Ди­а­гноз и био­гра­фия: что мы зна­ем До­сто­ев­ский стра­дал эпи­леп­си­ей , ве­ро­ят­но свя­зан­ной с ви­соч­ной до­лей моз­га (temporal lobe epilepsy).

Пер­вый за­до­ку­мен­ти­ро­ван­ный при­па­док — где-то в 1840-х го­дах, ещё до ссыл­ки в Си­бирь. Так­же от­ме­ча­ют­ся фе­но­ме­ны ауры — спе­ци­фи­че­ские со­сто­я­ния пе­ред при­сту­пом: «эй­фо­ри­че­ски­е», ми­сти­че­ские, чув­ствен­ные. Имен­но ими он и опи­сы­ва­ет мгно­вен­ный «вос­тор­г» и «пе­ре­пол­нен­ность жиз­нью». При­пад­ки со­про­вож­да­лись по­стикталь­ным со­сто­я­ни­ем: спу­тан­ность, за­быв­чи­вость, эмо­ци­о­наль­ное ис­то­ще­ние.

Бо­лезнь со­про­вож­да­ла До­сто­ев­ско­го по­чти всю жизнь, обост­ря­ясь под вли­я­ни­ем стрес­са, недо­сы­па, эмо­ци­о­наль­ных по­тря­се­ний. Что го­во­ри­ли со­вре­мен­ни­ки и кри­ти­ки Ни­ко­лай Стра­хов: Один из наи­бо­лее цен­ных сви­де­тельств даёт близ­кий друг До­сто­ев­ско­го — кри­тик и фи­ло­соф Н. Н. Стра­хов. В вос­по­ми­на­ни­ях он пе­ре­да­ёт рас­ска­за­ми пи­са­те­ля о пред­при­ступ­ных ощу­ще­ни­ях — о мо­мен­то­вом «о­за­ре­ни­и»: «…

Пе­ред на­ча­лом при­пад­ка были ми­ну­ты, в ко­то­рых он ис­пы­ты­вал та­кую ра­дость, ка­кую в обыч­ной жиз­ни невоз­мож­но ис­пы­тать… Я ощу­щал пол­ную гар­мо­нию в себе и во всём мире; и это чув­ство было столь силь­но и слад­ко, что за несколь­ко се­кунд та­ко­го бла­жен­ства я бы от­дал де­сять и бо­лее лет жиз­ни…» Стра­хов так­же имел воз­мож­ность быть сви­де­те­лем од­но­го из при­сту­пов лич­но.

Он опи­сы­вал, что До­сто­ев­ский, на­хо­дясь «в вос­тор­ге», вне­зап­но пре­ры­вал речь, из­да­вал стран­ное «дол­гое, бес­по­ря­доч­ное и бес­смыс­лен­но­е» зву­ко­из­вле­че­ние — и па­дал в об­мо­рок. Че­рез рас­ска­зы Стра­хо­ва сло­жи­лась одна из наи­бо­лее яр­ких кар­тин внут­рен­не­го «про­ры­ва» со­зна­ния пе­ред бо­лез­нью, ко­то­рую и он, и сам До­сто­ев­ский вос­при­ни­ма­ли как пе­ре­ход на иной уро­вень вос­при­я­тия. Анна Гри­го­рьев­на До­сто­ев­ская: Жена пи­са­те­ля так­же оста­ви­ла опи­са­ние эпи­леп­ти­че­ских мо­мен­тов, под­чёр­ки­вая дра­ма­тизм и транс­фор­ма­цию со­сто­я­ния: «…

Мы го­во­ри­ли с сест­рой; он вдруг по­бе­лел, по­кач­нул­ся, на­чал на­кло­нять­ся ко мне… Я уви­де­ла, как из­ме­ни­лось лицо… Вне­зап­но раз­дал­ся ужас­ный крик, по­чти вой, и муж про­дол­жал на­кло­нять­ся всё боль­ше и боль­ше…» По её сви­де­тель­ству, пе­ред при­пад­ком лицо пи­са­те­ля как бы «о­за­ря­лось», ста­но­ви­лось «вве­де­ние в иную ре­аль­но­сть» — и за­тем сле­до­ва­ла рез­кая сме­на со­сто­я­ния.

Эти вос­по­ми­на­ния осо­бен­но цен­ны тем, что они не ли­те­ра­тур­но окра­ше­ны, а даны близ­ким че­ло­ве­ком, жив­шим ря­дом с ав­то­ром. Пси­хо­ана­ли­ти­ки: С вы­хо­дом пси­хо­ана­ли­за на­ча­лись по­пыт­ки ин­тер­пре­ти­ро­вать эпи­леп­сию До­сто­ев­ско­го как про­яв­ле­ние пси­хи­че­ско­го кон­флик­та. Фрейд пи­сал: «…эпи­леп­сия, ка­ко­вой на­зы­вал себя До­сто­ев­ский, ве­ро­ят­но, была лишь симп­то­мом его нев­ро­за и долж­на клас­си­фи­ци­ро­вать­ся как ис­те­ро­эпи­леп­сия…

При­сту­пы мог­ли иметь пси­хо­ло­ги­че­скую ос­но­ву…» Од­на­ко по­сле­ду­ю­щие био­гра­фы и ис­сле­до­ва­те­ли, та­кие как Джо­зеф Франк, Геир Кьет­саа и дру­гие, кри­ти­ко­ва­ли фрей­дов­скую ги­по­те­зу как недо­ста­точ­но обос­но­ван­ную, от­ме­чая, что её нель­зя счи­тать под­твер­ждён­ной до­ку­мен­таль­но. Со­вре­мен­ные ис­сле­до­ва­те­ли: В XX — XXI ве­ках по­яви­лось зна­чи­тель­ное ко­ли­че­ство ра­бот, ана­ли­зи­ру­ю­щих эпи­леп­сию До­сто­ев­ско­го с ме­ди­цин­ской и ли­те­ра­ту­ро­вед­че­ской то­чек зре­ния.

В од­ной из них Dostoevsky, The Brothers Karamazov, and Epilepsy (Gamble, 2023) де­ла­ет­ся по­пыт­ка увя­зать бо­лезнь с ху­до­же­ствен­ной прак­ти­кой: опи­са­ния аур, пре­дик­тов, из­ме­не­ний со­зна­ния — всё это ана­ли­зи­ру­ет­ся как спо­соб встра­и­ва­ния па­то­ло­ги­че­ско­го опы­та в се­мей­ные и эти­че­ские дра­мы ро­ма­нов. Ли­те­ра­ту­ро­ве­ды, та­кие как Ири­на Си­рот­ки­на (в ста­тье «The Epileptic Genius») от­ме­ча­ют, что ран­няя рус­ская кри­ти­ка вос­при­ни­ма­ла бо­лезнь До­сто­ев­ско­го сквозь приз­му со­вре­мен­ной пси­хи­ат­рии и по­рой скло­ня­лась к «ми­сти­че­ско­му» про­чте­нию внут­рен­не­го мира ав­то­ра как симп­то­ма углуб­лён­ной нерв­ной чув­стви­тель­но­сти. Та­ким об­ра­зом, и со­вре­мен­ни­ки, и кри­ти­ки, и учё­ные ви­де­ли в «пре­ва­ли­ро­ва­нии внут­рен­не­го мира и ощу­ще­ний» не про­сто ли­те­ра­тур­ный при­ём, но от­ра­же­ние ре­аль­но­го опы­та, ко­то­рый До­сто­ев­ский су­мел пре­об­ра­зо­вать в ху­до­же­ствен­ную силу.

Бо­лезнь как тема в его ро­ма­нах До­сто­ев­ский не про­сто жил с эпи­леп­си­ей — он ин­те­гри­ро­вал её в своё ис­кус­ство, ис­поль­зуя бо­лезнь как ин­стру­мент, об­раз, сю­жет­ный ход. В «И­ди­о­те» До­сто­ев­ский впер­вые де­ла­ет бо­лезнь не про­сто де­та­лью ха­рак­те­ра, а смыс­ло­вым цен­тром все­го про­из­ве­де­ния. Князь Мыш­кин — «бла­го­род­ный иди­о­т» — стра­да­ет эпи­леп­си­ей, и имен­но че­рез этот недуг про­яв­ля­ет­ся его осо­бая, по­чти свя­тая вос­при­им­чи­вость к жиз­ни.

Пе­ред каж­дым при­сту­пом он пе­ре­жи­ва­ет мгно­ве­ние пре­дель­но­го про­свет­ле­ния — то са­мое «не­сколь­ко се­кунд бла­жен­ства», за ко­то­рые, по сло­вам пи­са­те­ля, мож­но «от­дать всю жиз­нь». Бо­лезнь пре­вра­ща­ет­ся в путь к ино­му из­ме­ре­нию со­зна­ния, к миру, где боль и от­кро­ве­ние пе­ре­пле­та­ют­ся. В этом смыс­ле эпи­леп­сия ста­но­вит­ся не сла­бо­стью ге­роя, а его ду­хов­ным да­ром — страш­ным, но необ­хо­ди­мым.

В «Бра­тьях Ка­ра­ма­зо­вы­х» бо­лезнь при­об­ре­та­ет иное зна­че­ние. Здесь она ста­но­вит­ся ин­стру­мен­том дра­мы, а не про­свет­ле­ния. Эпи­леп­си­ей стра­да­ет Смер­дя­ков — мрач­ный, за­кры­тый пер­со­наж, чья бо­лезнь окра­ше­на в тём­ные тона. Она не воз­вы­ша­ет, а раз­ру­ша­ет, не очи­ща­ет, а скры­ва­ет. Смер­дя­ков ис­поль­зу­ет свои при­пад­ки, что­бы оправ­дать соб­ствен­ную ложь и при­крыть пре­ступ­ле­ние.

Эпи­леп­сия в этом слу­чае пре­вра­ща­ет­ся в сим­вол внут­рен­ней пор­чи, в ме­та­фо­ру раз­дво­ен­но­сти и мо­раль­но­го упад­ка. У До­сто­ев­ско­го одно и то же яв­ле­ние мо­жет быть зна­ком и свя­то­сти, и лжи — в за­ви­си­мо­сти от того, как че­ло­век про­жи­ва­ет своё стра­да­ние. Кро­ме пер­со­на­жей, бо­лезнь вли­я­ет на сю­жет­ную струк­ту­ру: пе­ри­о­ды на­пря­же­ния — при­сту­пы — по­след­ствия.

Эмо­ци­о­наль­ный подъ­ём пе­ред бо­лез­нью сме­ня­ет­ся упад­ком, разо­ча­ро­ва­ни­ем, стра­хом. Эс­те­ти­ка и фи­ло­со­фия: бо­лезнь как ге­не­ра­тор смыс­ла Бо­лезнь дала До­сто­ев­ско­му не толь­ко ма­те­ри­ал, но и фор­му­лу ху­до­же­ствен­ной фи­ло­со­фии. Вот что она поз­во­ли­ла: Кон­траст экс­та­за и стра­да­ния. Мо­мен­ты до при­сту­па — «а­у­ры» — про­яв­ля­ют­ся как мгно­ве­ния выс­ше­го ду­хов­но­го опы­та, по­чти ми­сти­че­ско­го.

Они про­ти­во­по­став­ля­ют­ся боли, сла­бо­сти, разо­ча­ро­ва­ни­ям. Этот кон­траст «не­бес­но­го» и «зем­но­го» — цен­траль­ная оп­по­зи­ция во мно­гих его ро­ма­нах. Чув­ство гра­ни­цы меж­ду жиз­нью и смер­тью, меж­ду «я» и «дру­ги­м». При­ступ — со­бы­тие, ко­то­рое сти­ра­ет лич­ность на вре­мя: че­ло­век ста­но­вит­ся дру­гим, вы­хо­дит за пре­де­лы обыч­но­го со­зна­ния.

Это уси­ли­ва­ет темы двой­ствен­но­сти, раз­дво­е­ния лич­но­сти, нрав­ствен­ной и ду­хов­ной «про­ре­хи». Ин­тен­сив­ный пси­хо­ло­гизм. Опыт бо­лез­ни даёт глу­бо­кое по­ни­ма­ние внут­рен­не­го мира че­ло­ве­ка: стра­ха, смя­те­ния, на­деж­ды. Это по­мо­га­ет До­сто­ев­ско­му со­зда­вать слож­ных ге­ро­ев, чей внут­рен­ний мо­но­лог и эмо­ци­о­наль­ные со­сто­я­ния пе­ре­да­ют­ся по­чти фи­зио­ло­ги­че­ски, с ощу­ще­ни­ем при­сут­ствия.

Все эти темы хо­ро­шо от­ра­же­ны у фи­ло­со­фов-эк­зи­стен­ци­а­ли­стов, пред­те­чей фи­ло­со­фии ко­то­рых и счи­та­ет­ся До­сто­ев­ский. В по­гра­нич­ных со­сто­я­ни­ях че­ло­век мак­си­маль­но ис­крен­ний и мо­жет сво­бод­но при­ни­мать ре­ше­ния. Важ­но пом­нить — бо­лезнь была не толь­ко вдох­но­ве­ни­ем, но и стра­да­ни­ем. До­сто­ев­ский жа­ло­вал­ся, что при­пад­ки на­ру­ша­ют па­мять, ме­ша­ют узна­вать зна­ко­мые лица, удер­жи­вать де­та­ли про­шло­го.

Ра­бо­та услож­ня­лась: бо­лезнь тре­бо­ва­ла от­ды­ха, пе­ри­о­дов сла­бо­сти; ноч­ной об­раз жиз­ни, недо­сып уси­ли­ва­ли со­сто­я­ние. Эпи­леп­сия и жанр До­сто­ев­ско­го: стиль, язык, ком­по­зи­ция Бо­лезнь на­ло­жи­ла от­пе­ча­ток и на то, как пи­са­тель пи­сал: Фраг­мен­тар­ность, пре­ры­ва­ние : при­пад­ки, ауры дают мо­ти­вы по­гру­же­ния в под­со­зна­ние, скач­ков меж­ду экс­та­зом и обес­си­лен­ным со­сто­я­ни­ем, что от­ра­жа­ет­ся в пе­ре­клю­че­нии по­вест­во­ва­ния, в рез­ких эмо­ци­о­наль­ных кон­трастах. Пре­об­ла­да­ние внут­рен­не­го мира, ощу­ще­ний : Для До­сто­ев­ско­го все­гда важ­нее внут­рен­ний мир, чем внеш­няя сто­ро­на со­бы­тий.

Его ге­рои жи­вут не в про­стран­стве по­ступ­ков, а в про­стран­стве ощу­ще­ний — боли, стра­ха, оза­ре­ния, пред­чув­ствия. Даже ко­гда про­ис­хо­дит нечто внешне зна­чи­мое — пре­ступ­ле­ние, встре­ча, раз­го­вор, — центр тя­же­сти сме­щён внутрь: на то, что чув­ству­ет че­ло­век в этот мо­мент. В про­зе пи­са­те­ля по­чти нет «чи­сто­го» дей­ствия — каж­дое дви­же­ние со­про­вож­да­ет­ся внут­рен­ним толч­ком, со­мне­ни­ем, спаз­мом души.

Темп и ритм : пе­ри­о­ды по­коя сме­ня­ют­ся рез­ки­ми всплес­ка­ми, ча­сто куль­ми­на­ция стро­ит­ся во­круг внут­рен­них ка­та­строф, и это со­зи­да­ет осо­бое на­пря­же­ние, по­чти фи­зи­че­ское. Бо­лезнь — не про­сто мо­тив, а двой­ствен­ный со­юз­ник: вдох­но­ви­тель и па­лач. Ко­гда мы чи­та­ем До­сто­ев­ско­го, сто­ит пом­нить: в каж­дой сцене, где ге­рой стра­да­ет — жа­лоб­но, бо­лез­нен­но или бла­жен­но — пи­са­тель ри­су­ет не вы­дум­ку, но эхо соб­ствен­ной жиз­ни.

Бо­лезнь не обес­смыс­ли­ва­ет ге­ро­ев — она от­кры­ва­ет дверь в те глу­би­ны, куда обыч­ный здо­ро­вый че­ло­век не за­гля­ды­ва­ет.