Тургенев и его «псовые» истории: почему писатель разорился на собаках

«О­хо­та с ру­жьём и со­ба­кой пре­крас­на сама по себе, für sich, как го­ва­ри­ва­ли в ста­ри­ну; но, по­ло­жим, вы не ро­ди­лись охот­ни­ком: вы всё-таки лю­би­те при­ро­ду; сле­до­ва­тель­но, вы не мо­же­те не за­ви­до­вать на­ше­му бра­ту...» — так с обез­ору­жи­ва­ю­щей ис­крен­но­стью об­ра­щал­ся Иван Сер­ге­е­вич Тур­ге­нев к чи­та­те­лю в «За­пис­ках охот­ни­ка». Этот об­раз — рос­лый ба­рин с ру­жьём на­пе­ре­вес и вер­ным псом у ног на фоне ту­ман­но­го рус­ско­го утра — стал хре­сто­ма­тий­ным.

Но за этой пас­то­раль­ной кар­ти­ной скры­ва­лась дра­ма: страсть, срав­ни­мая по силе с ли­те­ра­тур­ным да­ром, силь­но услож­ня­ла жизнь од­но­го из ве­ли­чай­ших про­за­и­ков Рос­сии. Тур­ге­нев-пи­са­тель из­ве­стен всем. Но был и дру­гой Тур­ге­нев — одер­жи­мый, фа­на­тич­ный охот­ник и со­ба­ко­вод, для ко­то­ро­го иде­аль­ная стой­ка ле­га­вой была та­ким же про­из­ве­де­ни­ем ис­кус­ства, как со­нет или по­весть.

Как же по­лу­чи­лось, что это бла­го­род­ное увле­че­ние, неис­ся­ка­е­мый ис­точ­ник вдох­но­ве­ния, пре­вра­ти­лось в фи­нан­со­вую про­пасть, за­ста­вив­шую ав­то­ра «От­цов и де­тей» по­сто­ян­но жить в долг? Охо­та как ис­кус­ство Для Тур­ге­не­ва охо­та ни­ко­гда не была про­сто раз­вле­че­ни­ем или спо­со­бом до­быть про­пи­та­ние. Это был слож­ный ри­ту­ал, фи­ло­со­фия, по­чти ре­ли­гия.

Он под­хо­дил к охо­те с пер­фек­ци­о­низ­мом ху­дож­ни­ка, для ко­то­ро­го важ­на каж­дая де­таль: по­го­да, вре­мя, мест­ность и, ко­неч­но же, ра­бо­та со­ба­ки. Имен­но со­ба­ка была цен­траль­ным эле­мен­том этой все­лен­ной. Осо­бую, тре­пет­ную лю­бовь пи­са­тель пи­тал к ле­га­вым: ан­глий­ским пойн­те­рам и сет­те­рам. В его по­ни­ма­нии это были не слу­ги и не ин­стру­мен­ты, а пол­но­прав­ные парт­нё­ры, «со­ав­то­ры» охот­ни­чье­го три­ум­фа.

Он мог ча­са­ми на­блю­дать за их ра­бо­той в поле: за на­пря­жён­ным, как на­тя­ну­тая стру­на, те­лом, за­стыв­шим в стой­ке пе­ред за­та­ив­шей­ся ди­чью, за ум­ным и пре­дан­ным взгля­дом. В рас­ска­зе «Пе­га­с», по­свя­щён­ном од­ной из его со­бак, он с вос­хи­ще­ни­ем опи­сы­ва­ет этот мо­мент: «Стой­ка его при­во­ди­ла в изум­ле­ние — и ни­ко­гда — ни­ко­гда! он не врал.

<...> Без пре­уве­ли­че­ния могу ска­зать, что Пе­гас сплошь да ря­дом за­чу­е­вал ку­ро­па­ток за сто, за две­сти ша­гов. И несмот­ря на свой несколь­ко ле­ни­вый по­иск, как об­ду­ман­но он рас­по­ря­жал­ся, ни дать, ни взять, опыт­ный стра­те­гик!» Для Тур­ге­не­ва в этом за­стыв­шем мгно­ве­нии было боль­ше эс­те­ти­ки и дра­ма­тиз­ма, чем в иной те­ат­раль­ной по­ста­нов­ке.

«До­ро­гое удо­воль­стви­е»: эко­но­ми­ка стра­сти Эта утон­чён­ная страсть об­хо­ди­лась пи­са­те­лю в бас­но­слов­ные сум­мы. Его фи­нан­со­вые про­бле­мы во мно­гом были свя­за­ны с псар­ней в Спас­ском-Лу­то­ви­но­ве, ко­то­рая по­гло­ща­ла сред­ства с неумо­ли­мо­стью го­лод­но­го зве­ря. Рас­хо­ды скла­ды­ва­лись в це­лое со­сто­я­ние. По­куп­ка со­бак.

Тур­ге­нев не при­зна­вал ком­про­мис­сов. Он вы­пи­сы­вал щен­ков луч­ших кро­вей из Ан­глии ― ро­ди­ны элит­ных ле­га­вых, а так­же из дру­гих ев­ро­пей­ских стран. Сто­и­мость та­ко­го щен­ка мог­ла до­сти­гать 300–400 руб­лей — сум­мы, рав­ной го­до­во­му жа­ло­ва­нью сред­не­го чи­нов­ни­ка. Со­дер­жа­ние. Огром­ная псар­ня тре­бо­ва­ла по­сто­ян­ных вло­же­ний.

Это было не про­сто «со­дер­жа­ни­е», а со­зда­ние иде­аль­ных усло­вий: спе­ци­аль­ные во­лье­ры, ка­че­ствен­ное пи­та­ние (а не объ­ед­ки с бар­ско­го сто­ла), по­сто­ян­ный ве­те­ри­нар­ный уход, ко­то­рый в XIX веке был боль­шой ред­ко­стью и рос­ко­шью. Пер­со­нал. За элит­ны­ми со­ба­ка­ми тре­бо­вал­ся со­от­вет­ству­ю­щий уход. Тур­ге­нев на­нял це­лый штат: еге­рей, знав­ших охот­ни­чьи тро­пы, пса­рей, сле­див­ших за здо­ро­вьем и бы­том жи­вот­ных, и, са­мое глав­ное, про­фес­си­о­наль­ных на­тас­чи­ков ― тре­не­ров, ко­то­рые пре­вра­ща­ли щен­ка в вы­со­ко­класс­но­го охот­ни­чье­го пса.

Их услу­ги сто­и­ли очень до­ро­го. Ор­га­ни­за­ция охо­ты. Сами вы­ез­ды на охо­ту тоже об­хо­ди­лись неде­ше­во. Арен­да или со­дер­жа­ние охот­ни­чьих уго­дий, при­гла­ше­ние го­стей, ко­то­рых нуж­но было раз­ме­стить и на­кор­мить, — всё это вы­ли­ва­лось в круг­лые сум­мы. «Со­ба­чья ли­хо­рад­ка», как он сам её на­зы­вал, пре­вра­ти­лась в без­дон­ную боч­ку, по­гло­щав­шую и го­но­ра­ры, и аван­сы, и за­ём­ные сред­ства.

Га­ле­рея чет­ве­ро­но­гих дру­зей Что­бы по­нять, на­сколь­ко силь­но Тур­ге­нев увле­кал­ся со­ба­ка­ми, нуж­но осо­знать: для него они были не про­сто до­ро­гим иму­ще­ством. Они были лич­но­стя­ми, чле­на­ми се­мьи. Ис­то­рии неко­то­рых из них до­шли до нас бла­го­да­ря его пись­мам и рас­ска­зам. Ди­а­на — его лю­би­ми­ца, чи­сто­кров­ный ан­глий­ский пойн­тер ко­фей­но­го окра­са с огром­ны­ми ум­ны­ми гла­за­ми.

Он обо­жал её за неве­ро­ят­ный ин­тел­лект, кра­со­ту и охот­ни­чий азарт. Её тра­ги­че­ская ги­бель ста­ла для пи­са­те­ля на­сто­я­щим уда­ром. В 1850 году он пи­сал По­лине Виар­до: «Бед­няж­ка Ди­а­на! Долж­но быть, ей было очень груст­но в клет­ке для со­бак! да ведь она мо­жет за­бо­леть во вре­мя пе­ре­ез­да! Я от­сю­да вижу, как вы дер­жи­те ее на ру­ках и за­бо­ти­тесь о ней, как о ма­лом ре­бен­ке, — как же вы доб­ры!»

Эти фра­зы по­ка­зы­ва­ют, ка­кое ме­сто за­ни­ма­ло жи­вот­ное в его серд­це. Пе­гас — чёр­ный пойн­тер, ге­рой од­но­имён­но­го рас­ска­за. Ис­то­рия этой со­ба­ки — квинт­эс­сен­ция от­но­ше­ния Тур­ге­не­ва к сво­им пи­том­цам. В ос­но­ве рас­ска­за ле­жит ре­аль­ный слу­чай: бо­га­тый фран­цуз­ский ба­рон, по­ра­жён­ный ма­стер­ством пса, пред­ло­жил за него огром­ную по тем вре­ме­нам сум­му — ты­ся­чу фран­ков.

Тур­ге­нев, веч­но нуж­дав­ший­ся в день­гах, со­гла­сил­ся. Но ко­гда на сле­ду­ю­щий день за со­ба­кой при­е­хал по­сыль­ный, пи­са­тель не смог с ней рас­стать­ся. Он вер­нул день­ги и за­явил: «Не про­да­ёт­ся!» Друг ока­зал­ся до­ро­же де­нег. Некрас — ан­глий­ский сет­тер, на­зван­ный так в честь дру­га и по­эта Ни­ко­лая Алек­се­е­ви­ча Некра­со­ва, ко­то­рый и по­да­рил со­ба­ку Тур­ге­не­ву в се­ре­дине 1850-х го­дов.

Этот по­да­рок был сим­во­лом их об­щей стра­сти к охо­те, объ­еди­нив­шей двух ги­ган­тов рус­ской ли­те­ра­ту­ры. Джей (Джэ) — ан­глий­ский пойн­тер, куп­лен­ный в Ан­глии, ко­то­ро­го Тур­ге­нев счи­тал од­ним из сво­их луч­ших охот­ни­ков. Его гор­дость за успе­хи пи­том­ца бук­валь­но вы­плес­ки­ва­ет­ся на стра­ни­цы пи­сем. В 1856 году он с вос­тор­гом со­об­щал Льву Тол­сто­му: «О­хо­та была до­воль­но удач­ной, несмот­ря на ма­лое ко­ли­че­ство дичи.

Моя со­ба­ка Джей де­ла­ет стой­ку на рас­сто­я­нии 150 ша­гов — и стой­ку непо­движ­ную!» В этих сло­вах — вся ра­дость пер­фек­ци­о­ни­ста, до­стиг­ше­го аб­со­лют­но­го ма­стер­ства со сво­им на­пар­ни­ком. Бизь­ка (Бизь) — ещё одна лю­би­мая ле­га­вая, чья судь­ба на­по­ми­на­ла о рис­ках, свя­зан­ных со страст­ным увле­че­ни­ем. Её ги­бель была не про­сто тра­гич­ной, а же­сто­кой: «...

моя луч­шая со­ба­ка, сука Бизь­ка, была за­гры­зе­на на охо­те мед­ве­де­м», — с го­ре­чью пи­сал Тур­ге­нев из Спас­ско­го в 1859 году гра­фине Ели­за­ве­те Его­ровне Лам­берт. Охо­та была не толь­ко ис­кус­ством, но и опас­ной сти­хи­ей, где мож­но было по­те­рять близ­ко­го дру­га. Май­ка — сет­тер, при­над­ле­жав­ший пи­са­те­лю в позд­ний пе­ри­од его жиз­ни.

Её ис­то­рия осо­бен­но тро­га­тель­на. В 1870-х го­дах Тур­ге­нев со­кру­шал­ся, что она «со­всем оглохла». Несмот­ря на это, он про­дол­жал брать на охо­ту ста­рую и уже не столь эф­фек­тив­ную со­ба­ку, де­мон­стри­руя при­вя­зан­ность и вер­ность тем, кто слу­жил ему ве­рой и прав­дой всю свою жизнь. Фи­нан­со­вая яма Пря­мая связь меж­ду «со­ба­чьей стра­стью» и веч­ны­ми фи­нан­со­вы­ми про­бле­ма­ми пи­са­те­ля про­сле­жи­ва­ет­ся в его пе­ре­пис­ке.

Он по­сто­ян­но про­сит у из­да­те­лей (Некра­со­ва, Кат­ко­ва) аван­сы в счёт бу­ду­щих про­из­ве­де­ний. «Си­жу без гро­ша», «день­ги нуж­ны до за­ре­зу» — эти фра­зы ко­чу­ют из пись­ма в пись­мо. Воз­ни­ка­ет горь­кая иро­ния: льви­ная доля го­но­ра­ров за ве­ли­кие ро­ма­ны, во­шед­шие в со­кро­вищ­ни­цу ми­ро­вой ли­те­ра­ту­ры, тут же ухо­ди­ла на со­дер­жа­ние псар­ни.

День­ги, по­лу­чен­ные за «Дво­рян­ское гнез­до» или «На­ка­ну­не», мог­ли быть по­тра­че­ны на по­куп­ку оче­ред­но­го по­ро­ди­сто­го щен­ка из Ан­глии или на опла­ту сче­тов ве­те­ри­на­ра. Си­ту­а­цию ослож­ня­ли дол­ги ма­те­ри, со­дер­жа­ние се­мей­ства Виар­до в Ба­ден-Ба­дене и Па­ри­же, а так­же бес­ко­рыст­ная по­мощь мно­го­чис­лен­ным род­ствен­ни­кам и на­чи­на­ю­щим ав­то­рам. Все это съе­да­ло лю­бые до­хо­ды, за­став­ляя ге­ния жить в по­сто­ян­ном стрес­се и за­ви­си­мо­сти от кре­ди­то­ров и из­да­те­лей.

Со­ба­ка как ли­те­ра­тур­ный ге­рой Было бы невер­но счи­тать эту страсть лишь ра­зо­ри­тель­ной при­чу­дой. Глу­бо­кое по­ни­ма­ние пси­хо­ло­гии жи­вот­ных, вы­ра­бо­тан­ное го­да­ми на­блю­де­ний, обо­га­ти­ло твор­че­ство пи­са­те­ля, сде­лав его про­зу ещё бо­лее прон­зи­тель­ной. Са­мый яр­кий при­мер — хре­сто­ма­тий­ная «Му­му». Эта по­весть — не толь­ко об­ли­че­ние дес­по­тиз­ма и кре­пост­но­го пра­ва.

Это гимн со­ба­чьей пре­дан­но­сти и невин­но­сти. Об­раз Муму на­пи­сан с та­кой лю­бо­вью и со­стра­да­ни­ем, на ко­то­рые спо­со­бен лишь че­ло­век, зна­ю­щий и глу­бо­ко лю­бя­щий со­бак. В бес­сло­вес­ной тва­ри Ге­ра­сим уви­дел боль­ше че­ло­веч­но­сти и души, чем в сво­ей все­силь­ной ба­рыне. В «За­пис­ках охот­ни­ка» со­ба­ки — пол­но­цен­ные ге­рои.

Они не фон, не функ­ция, а ха­рак­те­ры. Чи­та­тель зна­ко­мит­ся с ум­ной и де­ло­ви­той Ва­лет­кой Ер­мо­лая, с ле­ни­вым и доб­ро­душ­ным Сад­ко по­ме­щи­ка По­лу­ты­ки­на. Тур­ге­нев опи­сы­ва­ет их по­вад­ки, их «мыс­ли» и «чув­ства» с та­кой же пси­хо­ло­ги­че­ской точ­но­стью, с ка­кой он опи­сы­ва­ет лю­дей. Страсть к со­ба­кам сфор­ми­ро­ва­ла фи­ло­соф­ские взгля­ды пи­са­те­ля.

На­блю­дая за сво­и­ми ле­га­вы­ми, он при­шёл к идее о «ге­нии по­ро­ды» — врож­дён­ном ин­стинк­те, ко­то­рый опре­де­ля­ет сущ­ность не толь­ко жи­вот­но­го, но и че­ло­ве­ка. Эту мысль он пря­мо вы­ска­зы­ва­ет в по­ве­сти «Фа­уст», рас­суж­дая о на­зна­че­нии со­ба­ки. Страсть Ива­на Тур­ге­не­ва к со­ба­кам и охо­те была од­но­вре­мен­но и его вдох­но­ве­ни­ем, и его про­кля­ти­ем.

Она да­ри­ла ему сю­же­ты, об­ра­зы, ми­ну­ты чи­сто­го вос­тор­га и еди­не­ния с при­ро­дой. Но она же вго­ня­ла его в дол­ги, за­став­ля­ла уни­жать­ся и от­вле­ка­ла от ли­те­ра­тур­но­го тру­да. От­ка­зать­ся от это­го увле­че­ния он не мог. Для него это было ча­стью са­мой жиз­ни, та­кой же ор­га­нич­ной и необ­хо­ди­мой, как ды­ха­ние. И, воз­мож­но, имен­но эта «сла­бо­сть», эта все­по­гло­ща­ю­щая и не все­гда ра­ци­о­наль­ная лю­бовь к сво­им чет­ве­ро­но­гим дру­зьям де­ла­ет мо­ну­мен­таль­ный об­раз клас­си­ка та­ким жи­вым, тёп­лым и по­нят­ным.

Она по­ка­зы­ва­ет нам не про­сто ге­ния рус­ской сло­вес­но­сти, а че­ло­ве­ка, спо­соб­но­го на огром­ную, са­мо­от­вер­жен­ную и по­рой ра­зо­ри­тель­ную при­вя­зан­ность.