«В нас грёзы радужные жили»: исполнилось 200 лет со дня рождения Алексея Плещеева

«Трав­ка зе­ле­не­ет, сол­ныш­ко бле­стит; ла­сточ­ка с вес­ною в сени к нам ле­ти­т» — кто ж с дет­ства не пом­нит этот сти­шок! Тут обид­но­го ни­че­го нет; само сло­во «сти­шо­к» — это что-то из мла­ден­че­ства, из тех вре­мен, ко­гда ин­ди­ви­ду­аль­ное со­зна­ние в нас толь­ко за­го­ра­ет­ся. И вот то­гда мы встре­ча­ем у вхо­да в жизнь та­кую чу­дес­ную ла­сточ­ку.

Ав­тор этих строк Алек­сей Пле­ще­ев (1825-1893) мно­гое ис­пы­тал в жиз­ни, и о мно­гом пи­сал. Но раз­ве пло­хо остать­ся в рус­ской по­э­зии имен­но та­ки­ми сти­ха­ми. И во­об­ще — остать­ся в по­э­зии, что уда­ёт­ся не всем. Алек­сею Ни­ко­ла­е­ви­чу это несо­мнен­но уда­лось. Ро­ман­ти­ка и рас­стрел Пле­ще­ев про­ис­хо­дил из древ­ней дво­рян­ской се­мьи (из­ряд­но обед­нев­шей к де­вят­на­дца­то­му веку).

Был от­дан в во­ен­ное учи­ли­ще — быст­ро ушёл от­ту­да, учил­ся в уни­вер­си­те­те, близ­ко со­шел­ся со мно­ги­ми, мо­ло­ды­ми то­гда пе­тер­бург­ски­ми ли­те­ра­то­ра­ми — Тур­ге­не­вым, Гон­ча­ро­вым, Гри­го­ро­ви­чем... По­зна­ко­мил­ся и по­дру­жил­ся с До­сто­ев­ским. Бо­лее того Пле­ще­ев, ко­то­ро­му До­сто­ев­ский по­свя­тил свою по­весть «Бе­лые но­чи», стал про­то­ти­пом глав­но­го ге­роя, Меч­та­те­ля.

Уже по это­му фак­ту, да и по вос­по­ми­на­ни­ям со­вре­мен­ни­ков, юный Пле­ще­ев был за­ко­ре­не­лым ро­ман­ти­ком, «ю­но­шей неж­ным со взо­ром го­ря­щи­м». По­то­му и увлёк­ся иде­я­ми о все­об­щем ра­вен­стве и брат­стве, вхо­дил в ре­во­лю­ци­он­ный кру­жок Пет­ра­шев­ско­го, за что был аре­сто­ван. И вме­сте со сво­им дру­гом До­сто­ев­ским при­го­во­рён к рас­стре­лу.

Про­сто за раз­го­во­ры и меч­ты. Ну, впро­чем, и за ре­во­лю­ци­он­ные сти­хи: Впе­рёд! Без стра­ха и со­мне­нья На по­двиг доб­лест­ный, дру­зья! Зарю свя­то­го ис­куп­ле­нья Уж в небе­сах за­ви­дел я! Толь­ко при­го­во­ром не огра­ни­чи­лось. До­сто­ев­ский вспо­ми­нал, как их всех при­вез­ли на плац: «Там всем нам про­чли смерт­ный при­го­вор, дали при­ло­жить­ся к кре­сту, пе­ре­ло­ми­ли над го­ло­вою шпа­ги и устро­и­ли наш пред­смерт­ный туа­лет (бе­лые ру­ба­хи).

За­тем тро­их по­ста­ви­ли к стол­бу для ис­пол­не­ния каз­ни. Я сто­ял ше­стым, вы­зы­ва­ли по трое, сле­до­ва­тель­но, я был во вто­рой оче­ре­ди и жить мне оста­ва­лось не бо­лее ми­ну­ты... Я успел тоже об­нять Пле­ще­е­ва, Ду­ро­ва, ко­то­рые были воз­ле, и про­стить­ся с ни­ми». Ссыл­ка и Москва Рас­стрел был за­ме­нен ссыл­кой. Сна­ча­ла — сол­дат­чи­ной.

Тоже неве­се­лые дела. Как пи­сал Пле­ще­ев про то­гдаш­ний Орен­бург «Эта без­бреж­ная степ­ная даль, ширь, чёрст­вая рас­ти­тель­ность, мёрт­вая ти­ши­на и оди­но­че­ство — ужас­ны». Меж­ду про­чим, ссыль­ный ря­до­вой Пле­ще­ев участ­во­вал в во­ен­ных по­хо­дах — по­ко­ре­нии на­ши­ми вой­ска­ми Ко­канд­ско­го хан­ства. По­том уда­лось вый­ти в от­став­ку.

Пле­ще­ев воз­об­но­вил ли­те­ра­тур­ную де­я­тель­ность (в ссыл­ке пи­сать не мог со­вер­шен­но). Его сно­ва на­чи­на­ют пе­ча­тать в сто­лич­ных из­да­ни­ях. На­ко­нец-то, в 1859 году Алек­сею Пле­ще­е­ву раз­ре­ши­ли «под стро­жай­шим над­зо­ро­м» по­се­лить­ся в Москве. Вско­ре он стал со­труд­ни­ком и пай­щи­ком га­зе­ты «Мос­ков­ский вест­ни­к», без­успеш­но пы­тал­ся от­крыть жур­нал, за­тем воз­гла­вил по­э­ти­че­ский от­дел луч­ше­го в то вре­мя жур­на­ла «Со­вре­мен­ни­к».

Он очень мно­го об­щал­ся (дру­жил, дис­ку­ти­ро­вал, иной раз ру­гал­ся) с ли­те­ра­то­ра­ми, пи­сал граж­дан­скую ли­ри­ку. На­при­мер, вот та­кую, про осень и бед­но­го кре­стья­ни­на: Все тебе не рады! Твой уны­лый вид Горе да невзго­ды Бед­но­му су­лит. Слы­шит он за­ране Крик и плач ре­бят; Ви­дит, как от сту­жи Ночь они не спят; Нет одеж­ды тёп­лой, Нету в печ­ке дров…

Ты на чей же, осень, По­спе­ши­ла зов? В об­щем, не уди­ви­тель­но, что в то­гдаш­них от­че­тах тай­ной по­ли­ции Пле­ще­ев по-преж­не­му фи­гу­ри­ро­вал как «за­го­вор­щи­к». В них под­чёр­ки­ва­лось, что хотя Пле­ще­ев «ве­дёт себя очень скрыт­но», он всё-таки «по­до­зре­ва­ет­ся в рас­про­стра­не­нии идей, несо­глас­ных с ви­да­ми пра­ви­тель­ства».

По­чет и лав­ры В по­след­ние годы жиз­ни Пле­ще­ев как буд­то на­шел своё ис­тин­ное при­зна­ние — дет­ская ли­те­ра­ту­ра. Мож­но ска­зать, он сто­ял у её ис­то­ков и как ав­тор, и как ре­дак­тор-из­да­тель. Даже пес­ни и ро­ман­сы, ко­то­рые охот­но пи­са­ли на его сти­хи, ча­сто были свя­за­ны с дет­ством: имен­но на пле­ще­ев­ские сло­ва на­пи­са­но боль­шин­ство пе­сен Чай­ков­ско­го из цик­ла «Шест­на­дцать пе­сен для де­тей».

Мно­го было у Пле­ще­е­ва в по­след­ние годы «ти­хой ли­ри­ки» — всё про пей­за­жи, со­зер­ца­тель­ность... И кста­ти — за несколь­ко лет до смер­ти по­эту до­ста­лось огром­ное на­след­ство: око­ло двух мил­ли­о­нов руб­лей, име­ние, пять ты­сяч де­ся­тин (боль­ше пяти ты­сяч гек­та­ров) чер­но­зём­ной зем­ли. Тут уж он ото­шёл от вся­кой де­я­тель­но­сти и спо­кой­но стал тво­рить (и за­ни­мать­ся ме­це­нат­ством).

Вос­по­ми­на­ния ри­су­ют Пле­ще­е­ва как очень сим­па­тич­но­го, без­уко­риз­нен­но по­ря­доч­но­го и при­ят­но­го в об­ще­нии че­ло­ве­ка, го­то­во­го от­клик­нуть­ся, по­мочь. Не чуж­до­го и со­ци­аль­ной про­бле­ма­ти­ки. Да, та­ков он и в сво­их сти­хах. Се­год­ня сти­хи, при­нес­шие Пле­ще­е­ву в кон­це жиз­ни все­об­щий по­чёт и сла­ву, ка­жут­ся, ко­неч­но, слиш­ком ар­ха­ич­ны­ми.

Но сто­ит вчи­тать­ся в них — и охва­ты­ва­ет ка­кое-то уми­ро­тво­ре­ние, ка­кая-то ти­хая муд­рость ав­то­ра, мно­го по­ви­дав­ше­го, стра­дав­ше­го, но по­няв­ше­го на склоне лет что-то глав­ное. Так и хо­чет­ся ска­зать — «по­знав­ше­го дзен». Нам звёз­ды крот­кие си­я­ли, Чуть веял ти­хий ве­те­рок, Кру­гом цве­ты бла­го­уха­ли, И вол­ны лас­ко­во жур­ча­ли У на­ших ног.

Мы были юны, мы лю­би­ли, И с ве­рой вдаль смот­ре­ли мы; В нас грё­зы ра­дуж­ные жили, И нам не страш­ны вью­ги были Се­дой зимы. Ну ведь хо­ро­шо же ска­за­но!