В Третьяковке открылась выставка к столетию Эрнста Неизвестного

Го­су­дар­ствен­ная Тре­тья­ков­ская га­ле­рея от­кры­ла вы­став­ку, при­уро­чен­ную к сто­ле­тию со дня рож­де­ния Эрн­ста Неиз­вест­но­го . Со­бы­тие про­шло без пом­пез­ных це­ре­мо­ний, но со­дер­жа­ние экс­по­зи­ции ока­за­лось на­сы­щен­ным и мас­штаб­ным — как само твор­че­ство ху­дож­ни­ка. Зри­те­ли ви­дят ши­ро­кий спектр его ра­бот: от сту­ден­че­ских опы­тов до гран­ди­оз­но­го «Д­ре­ва жиз­ни», ко­то­рое счи­та­ет­ся куль­ми­на­ци­ей его ху­до­же­ствен­но­го пути.

Осо­бое вни­ма­ние уде­ле­но од­но­му из клю­че­вых эпи­зо­дов в био­гра­фии скуль­пто­ра — кон­флик­ту с со­вет­ской вла­стью, раз­го­рев­ше­му­ся по­сле зна­ме­ни­той вы­став­ки 1962 года в «Ма­не­же». Жи­во­пись и скульп­ту­ра Неиз­вест­но­го не остав­ля­ют ме­ста для без­раз­ли­чия. В них — на­пря­же­ние, фи­зи­че­ская и ду­шев­ная боль, по­чти агрес­сив­ная вы­ра­зи­тель­ность.

Си­лу­эт че­ло­ве­че­ско­го тела у него ча­сто об­на­жён, де­фор­ми­ро­ван, буд­то про­шед­ший че­рез ис­пы­та­ния вой­ны и бо­лез­ни. И это не слу­чай­но: скуль­птор сам пе­ре­жил тя­же­лей­шее ра­не­ние под Ле­нин­гра­дом, кли­ни­че­скую смерть и дол­гое вос­ста­нов­ле­ние. Эти трав­мы ста­ли не про­сто фо­ном для его твор­че­ства — они лег­ли в ос­но­ву его ху­до­же­ствен­но­го язы­ка.

Неиз­вест­ный мыс­лил мас­штаб­но — и в жиз­ни, и в ис­кус­стве. Даже в ран­них ра­бо­тах, где ещё чув­ству­ет­ся вли­я­ние соц­ре­а­лиз­ма и «су­ро­во­го сти­ля», уга­ды­ва­ет­ся лич­ность, не же­ла­ю­щая под­стра­и­вать­ся под об­ще­при­ня­тые нор­мы. Кол­хоз­ни­ца в камне, До­сто­ев­ский с тя­жё­лым, по­чти зем­ным лбом, жен­щи­на из чёр­но­го гра­ни­та — всё это не иде­а­ли­зи­ро­ван­ные об­ра­зы, а плоть, энер­гия, вы­зов.

Так же вела себя и сама лич­ность ху­дож­ни­ка: пря­мая, несго­вор­чи­вая, не бо­яв­ша­я­ся кон­флик­та даже с са­мы­ми вы­со­ко­по­став­лен­ны­ми со­бе­сед­ни­ка­ми. В цен­тре вы­став­ки — ре­кон­струк­ция со­бы­тий де­каб­ря 1962 года, ко­гда Хру­щёв, по­се­тив «Ма­не­ж», раз­ра­зил­ся рез­кой кри­ти­кой со­вре­мен­но­го ис­кус­ства. Неиз­вест­ный, в от­ли­чие от мно­гих, не от­сту­пил — он пред­ло­жил про­дол­жить раз­го­вор у сво­их ра­бот.

Этот мо­мент стал сим­во­ли­че­ским: ху­дож­ник и по­ли­тик со­шлись в от­кры­том столк­но­ве­нии взгля­дов, где за фор­мой спо­ра скры­ва­лось нечто боль­шее — про­ти­во­сто­я­ние си­сте­мы и ин­ди­ви­ду­аль­но­сти. По­сле отъ­ез­да на За­пад твор­че­ский путь Неиз­вест­но­го об­рёл но­вые чер­ты. Он по­лу­чил воз­мож­ность ра­бо­тать в боль­ших мас­шта­бах, и его про­из­ве­де­ния ста­ли ещё мо­гу­ще­ствен­нее — от мно­же­ства ва­ри­а­ций Ор­фея, вскры­ва­ю­ще­го соб­ствен­ную грудь, до мо­ну­мен­таль­но­го «Д­ре­ва жиз­ни».

Эта скульп­ту­ра, по за­мыс­лу ав­то­ра, долж­на была объ­еди­нить на­у­ку, ре­ли­гию и фи­ло­со­фию. Се­год­ня её идея мо­жет по­ка­зать­ся уто­пич­ной, но она в пол­ной мере от­ра­жа­ет убеж­де­ния ху­дож­ни­ка: он ве­рил в силу ве­ли­чия, в цен­ность как гран­ди­оз­но­го за­мыс­ла, так и мик­ро­ско­пи­че­ской де­та­ли, и от­вер­гал толь­ко се­ре­ди­ну, сред­нюю меру как про­яв­ле­ние без­раз­ли­чия и сла­бо­сти.