Владимир Маяковский: бунтарь и поэт революции

Вла­ди­мир Ма­я­ков­ский — фе­но­мен сво­ей эпо­хи: ре­во­лю­ци­о­нер, гру­би­ян, ге­ний фу­ту­риз­ма. Его сти­хи бьют на­по­ром и рит­мом, как рэп, и све­жи спу­стя век. От гру­зин­ских гор до Бу­тыр­ки, бо­гем­ных са­ло­нов и ре­во­лю­ци­он­ных три­бун — жизнь по­эта была пол­на азар­та, скан­да­лов и тра­ге­дий. Дет­ство в го­рах Гру­зии Ма­я­ков­ский ро­дил­ся 19 июля 1893 года в селе Баг­да­ди Ку­та­ис­ской гу­бер­нии Рос­сий­ской им­пе­рии — сей­час Гру­зия.

Отец, лес­ной чи­нов­ник и потом­ствен­ный дво­ря­нин с ка­за­чьи­ми кор­ня­ми. Жили скром­но в доме из трёх ком­нат, пер­вый язык маль­чи­ка был гру­зин­ский, без ак­цен­та, а во­круг рас­ки­ну­лись леса и горы, пи­тав­шие его фан­та­зии. С ма­лых лет он ри­со­вал та­лант­ли­во, де­кла­ми­ро­вал Пуш­ки­на и Лер­мон­то­ва гром­ким ба­сом, а от отца до­ста­лись круп­ное те­ло­сло­же­ние — к 14 го­дам метр де­вя­но­сто, поз­же под два мет­ра, и неисто­вая страсть к азар­ту: шаш­ки, го­род­ки, кар­ты, до­ми­но с утра до ночи, до пол­но­го отыг­ры­ша.

Про­иг­рыш — все­гда тра­ге­дия. Вес­на. Ли­сточ­ки. По­сле стро­чек лис — точ­ки. («Ис­чер­пы­ва­ю­щая кар­ти­на вес­ны», В. Ма­я­ков­ский) В 1902 году его от­да­ли в Ку­та­ис­скую гим­на­зию, где он учил­ся хо­ро­шо. Но в 1906 году про­изо­шла тра­ге­дия: отец уко­лол па­лец бу­лав­кой при сши­ва­нии бу­маг и умер от за­ра­же­ния кро­ви. Хо­ди­ли слу­хи о са­мо­убий­стве из-за про­иг­ры­ша ка­зён­ных де­нег.

Это по­ро­ди­ло у Ма­я­ков­ско­го млад­ше­го фо­бию мик­ро­бов: он до кон­ца жиз­ни мыл руки без оста­нов­ки, а в пив­ных дер­жал круж­ку ле­вой ру­кой, что­бы не ка­сать­ся гу­ба­ми той сто­ро­ны, где пили дру­гие. Гим­на­зия, под­по­лье и Бу­тыр­ка Се­мья пе­ре­еха­ла в Моск­ву, где Во­ло­дя по­сту­пил в гим­на­зию в один класс с бра­том Па­стер­на­ка, но быст­ро про­ва­лил­ся: ор­фо­гра­фия так и оста­лась сла­бой на всю жизнь, ма­те­ма­ти­ка с фи­зи­кой не да­ва­лись, а од­но­класс­ни­ки тра­ви­ли ве­ли­ка­на с ба­сом, зовя его «По­ли­фе­мо­м». Если ты по­рвал под­ряд кни­жи­цу и мя­чик, ок­тяб­ря­та го­во­рят: пло­хо­ва­тый маль­чик («Что та­кое хо­ро­шо и что та­кое пло­хо», В.

Ма­я­ков­ский) На фоне пер­вой рус­ской ре­во­лю­ции 14-лет­ний ги­гант влил­ся в кав­каз­ское под­по­лье: анар­хи­сты, на­лё­ты на бан­ки, «экс­про­при­а­ци­и». По­лу­чив клич­ку «Ско­рый», он но­сил за­пис­ки, сле­дил за кем-то, за­кла­ды­вал до­бы­чу в лом­бард и даже пе­ре­да­вал одеж­ду для бег­ства из тюрь­мы, в том чис­ле взры­ва­тель­ни­цы дачи Сто­лы­пи­на. Три аре­ста сле­до­ва­ли один за дру­гим: пер­вый за ти­по­гра­фию — неде­ля в нево­ле, вто­рой за ре­воль­вер в сун­ду­ке — ме­сяц в изо­ля­то­ре, по­мог­ли осво­бо­дить­ся зна­ко­мые по­кой­но­го отца, тре­тий ока­зал­ся се­рьёз­ным — один­на­дцать ме­ся­цев в Бу­тыр­ке, где он бу­я­нил, ко­ло­тил в дверь, но, на­ко­нец, осо­знал цену игр.

Там впер­вые по­лю­бил бел­ле­три­сти­ку, ко­то­рой рань­ше пре­не­бре­гал, на­чал пи­сать сла­бые под­ра­жа­тель­ные сти­хи и про­сил мать при­сы­лать учеб­ни­ки по фи­зи­ке и ма­те­ма­ти­ке. Бла­го­да­ря упор­ству ма­те­ри его вы­пу­сти­ли без при­го­во­ра. Бур­люк, аван­гард и азарт­ные пари С ре­пе­ти­то­ра­ми Ма­я­ков­ский сдал эк­за­ме­ны в Учи­ли­ще жи­во­пи­си, ва­я­ния и зод­че­ства — один из луч­ших ху­до­же­ствен­ных ву­зов Рос­сии, где мог бы стать непло­хим ху­дож­ни­ком, но судь­ба по­вер­ну­лась ина­че.

Там он по­зна­ко­мил­ся с Да­ви­дом Бур­лю­ком — 30-лет­ним од­но­гла­зым ав­то­ри­те­том аван­гар­да с длин­ны­ми во­ло­са­ми, вхо­жим в бо­ге­му Ма­ле­ви­ча, Тат­ли­на, Гон­ча­ро­вой и Ла­ри­о­но­ва. Бур­люк за­ва­ли­вал его кни­га­ми немец­ких и фран­цуз­ских по­этов, по­мо­гал день­га­ми, ведь Ма­я­ков­ский жил в ни­ще­те: спал на ска­мей­ках в пар­ках, хо­дил без­зу­бым, а вме­сто ра­бо­ты за­ра­ба­ты­вал на би­льяр­де, кар­тах и бес­ко­неч­ных пари — кто даль­ше прыг­нет, чей трам­вай пер­вым при­дёт. Ав­то­мо­биль под­кра­сил губы У блек­лой жен­щи­ны Ка­рье­ра, А с при­ле­тав­ших рва­ли шубы Два ог­не­вые фокс­те­рье­ра.

(«Те­ат­ры», В. Ма­я­ков­ский) Од­наж­ды на Сре­тен­ском буль­ва­ре Ма­я­ков­ский про­чёл Бур­лю­ку сти­хи «зна­ко­мо­го», и тот объ­явил его ге­ни­ем — так по­э­зия по­бе­ди­ла жи­во­пись. Фу­ту­ризм: скан­дал как ис­кус­ство Москва и Пе­тер­бург ки­пе­ли аван­гар­дом: «Буб­но­вый ва­лет», «О­сли­ный хво­ст», скан­даль­ные вы­став­ки и ма­ни­фе­сты. Бур­люк с Хлеб­ни­ко­вым со­бра­ли груп­пу «Ги­ле­я», сра­зу гро­мых­нув «По­щё­чи­ной об­ще­ствен­но­му вку­су» на обёр­точ­ной бу­ма­ге: там пред­ла­га­ли «бро­сить Пуш­ки­на и Тол­сто­го с па­ро­хо­да со­вре­мен­но­сти» — уточ­не­ние Ма­я­ков­ско­го, что­бы клас­си­ки во­об­ще не зна­чи­лись на бор­ту.

Прес­са бес­но­ва­лась, на­зы­вая это «по­э­зи­ей свих­нув­ших­ся моз­го­в», но ти­раж в 600 эк­зем­пля­ров раз­ле­тел­ся мгно­вен­но, а Ма­я­ков­ский де­бю­ти­ро­вал там сво­и­ми пер­вы­ми сти­ха­ми. Фу­ту­ризм ока­зал­ся иде­а­лен для него: на­по­ло­ви­ну но­ва­тор­ство, на­по­ло­ви­ну шоу для жёл­той прес­сы — рас­кра­шен­ные лица, дра­ки на вы­став­ках, эпа­таж­ные на­зва­ния вро­де «О­сли­ный хво­ст». Ма­я­ков­ский стал рок-звез­дой.

Он вы­сту­пал в жёл­той коф­те (про­сто ра­бо­чей блу­зе, но прес­са раз­ду­ла до вы­зо­ва мо­ра­ли), на­чи­нал лек­ции с «Пре­ду­пре­ждаю: че­ло­век я очень ум­ный!», трол­лил клас­си­ков, чи­тал пе­ред «жру­щей» пуб­ли­кой в ка­ба­ре: «Что вы жрё­те, ко­гда я душу вы­во­ра­чи­ваю?» Ан­шла­ги при­но­си­ли ты­ся­чи руб­лей, туры по Рос­сии со­би­ра­ли оче­ре­ди, а пуб­ли­ка схо­ди­ла с ума от ху­ли­ган­ства — пла­ни­ро­ва­ли даже фу­ту­ри­сти­че­ский те­атр со зри­те­ля­ми в сет­ках под по­тол­ком и де­ко­ра­ци­я­ми на ак­тё­рах.

Лю­бовь как по­ра­же­ние: Де­ни­со­ва и Бри­ки С жен­щи­на­ми у Ма­я­ков­ско­го были стран­ные от­но­ше­ния: се­леб­ри­ти двух­мет­ро­во­го ро­ста с ха­риз­мой мог за­по­лу­чить лю­бую, но от­но­сил­ся пре­зри­тель­но, мог ска­зать дру­зьям: «Смот­ри, ка­кой вкус­ный ку­сок мя­са», ука­зы­вая на кра­си­вую даму, уха­жи­вал на ав­то­ма­те и за­бы­вал. В Одес­се он впер­вые безум­но влю­бил­ся в скуль­пто­ра Ма­рию Де­ни­со­ву, но от­каз по­ро­дил первую боль­шую по­э­му «Об­ла­ко в шта­на­х» (ра­бо­чее на­зва­ние «Три­на­дца­тый апо­стол») — по­ми­нут­ную хро­ни­ку мук от­верг­ну­то­го, где бо­го­бор­че­ство ро­ди­лось из боли, а не по­ли­ти­ки. По­э­ма вы­шла с по­свя­ще­ни­ем «Те­бе, Ли­ля» по­сле зна­ком­ства с Ли­лей и Оси­пом Бри­ка­ми — бур­жу­аз­ной па­рой в от­кры­том бра­ке.

Осип, фа­нат по­э­зии, бро­сил юрис­пру­ден­цию, стал кри­ти­ком и про­фи­нан­си­ро­вал из­да­ние, хотя Ма­я­ков­ский и при­сво­ил часть го­но­ра­ра, о чём по­том жа­лел. Лиля влю­би­лась в «об­ла­ко», но ге­ни­аль­но­го по­эта про­го­ня­ла. Ма­я­ков­ский ре­а­ги­ро­вал бур­но – рвал ру­ко­пи­си и угро­жал са­мо­убий­ством. Но Лиля ста­ла глав­ной жен­щи­ной Вла­ди­ми­ра на всю жизнь.

Се­год­ня си­дишь вот, серд­це в же­ле­зе. День еще — вы­го­нишь, мо­жешь быть, из­ру­гав. В мут­ной пе­ред­ней дол­го не вле­зет сло­ман­ная дро­жью рука в ру­кав. («Ли­лич­ка!», В. Ма­я­ков­ский) Вой­на, ре­во­лю­ция и стрем­ле­ние впе­рёд По­сле три­ум­фа фу­ту­риз­ма и ан­шла­го­вых ту­ров по стране на­сту­пи­ла Пер­вая ми­ро­вая вой­на, ко­то­рую Ма­я­ков­ский встре­тил неожи­дан­ным для бу­ду­ще­го ре­во­лю­ци­он­но­го по­эта пат­ри­о­ти­че­ским ку­ра­жом: в день на­ча­ла бо­е­вых дей­ствий он взо­брал­ся на па­мят­ник ге­не­ра­лу Ско­бе­ле­ву и гром­ким ба­сом при­зы­вал тол­пу гро­мить немец­кое по­соль­ство.

Зна­ме­ни­тое сти­хо­тво­ре­ние «Ва­м» из­на­чаль­но на­зы­ва­лось «Вам, ко­то­рые в ты­лу» и било по тылу, а не при­зы­ва­ло к миру. Фев­раль­скую ре­во­лю­цию бо­ге­ма при­вет­ство­ва­ла ра­дост­но, а Ок­тябрь­скую Ма­я­ков­ский при­нял как три­умф фу­ту­ри­стов: вот оно, но­вое — ди­на­мич­ное, сме­лое, сме­та­ю­щее про­гнив­ший ста­рый мир; впе­ре­ди ма­ни­ли агит­по­э­зия, НЭП, сти­хи о Ле­нине, вер­ши­на сла­вы са­мо­го мод­но­го по­эта ре­во­лю­ции и но­вые га­стро­ли, хотя уже ма­я­чи­ли пер­вые тени кри­ти­ки и кон­флик­тов с вла­стью. Так мало жиз­ни Ко­нец пути Ма­я­ков­ско­го при­шёл­ся на де­прес­сии кон­ца 1920-х — на­ча­ла 1930-х: по­сле ре­во­лю­ци­он­но­го вос­тор­га на­сту­пи­ли непо­ни­ма­ния с вла­стью и ощу­ще­ние непре­одо­ли­мых по­ра­же­ний, что азарт­ный ха­рак­тер по­эта не мог стер­петь.

Он оста­вал­ся са­мым мод­ным рус­ским по­этом: га­стро­ли­ро­вал по стране с ан­шла­га­ми, ез­дил за ру­беж, при­во­зил Лиле Брик рос­кош­ные по­дар­ки вро­де нор­ко­вых ман­то и ду­хов, но бо­ге­ма в доме Бри­ков сме­ши­ва­лась с че­ки­ста­ми, а лич­ные тер­за­ния на­рас­та­ли — лю­бов­ная лод­ка раз­би­ва­лась о быт. В пе­ри­од НЭПа Ма­я­ков­ский со­зда­вал агит­по­э­зию, вос­пе­вал Ле­ни­на, но кон­флик­ты рос­ли: вы­став­ки про­ва­ли­ва­лись, пье­сы вро­де «К­ло­па» и «Ба­ни» вы­зы­ва­ли спо­ры, а от­ка­зы в ви­зах ка­за­лись лич­ным уни­же­ни­ем. Всем, кто но­чью плыть не мо­гут, осве­щай ог­нем до­ро­гу.

Чтоб ска­зать про это вам, этой кни­жеч­ки сло­ва и ри­су­ноч­ков на­брос­ки сде­лал дядя Ма­я­ков­ский. («Это кни­жеч­ка моя про моря и про ма­я­к», В. Ма­я­ков­ский) 14 ап­ре­ля 1930 года в квар­ти­ре на Лу­бян­ке Ма­я­ков­ский за­стре­лил­ся, оста­вив пред­смерт­ную за­пис­ку с при­зна­ни­ем в люб­ви и за­ве­ща­ние Бри­кам. Тра­ге­дия бун­та­ря, чьи сти­хи сплош­ной на­пор и ритм, зву­чит све­жо и сей­час.