Война кукол — Литературные резиденции

(Фраг­мент бе­се­ды с Ва­ле­ри­ем Се­ре­дой, глав­ным ре­жис­сё­ром Л уган­ско­го ака­де­ми­че­ско­го те­ат­ра ку­кол) Вре­ме­ни у меня было в об­рез – все­го пять дней, за ко­то­рые пред­сто­я­ло по­нять сво­их ге­ро­ев, по­нять, что ими дви­га­ло, что их на­прав­ля­ло. Марк Вик­то­ро­вич Некра­сов­ский – поэт, пред­се­да­тель Лу­ган­ско­го ре­ги­о­наль­но­го от­де­ле­ния Со­ю­за пи­са­те­лей Рос­сии, зна­ет в го­ро­де всех. Воз­мож­но, кто-то не зна­ет его, но он – зна­ет всех.

Об­шир­ность его зна­комств и при­я­тельств – впе­чат­ля­ла. Се­дой, умуд­рён­ный опы­том, необык­но­вен­но на­чи­тан­ный и эру­ди­ро­ван­ный – при этом жив­чик, пе­ре­дви­га­ет­ся по цен­тру Лу­ган­ска толь­ко пеш­ком. – Я до­го­во­рил­ся с Ва­ле­ри­ем. Он глав­ный ре­жис­сёр на­ше­го ку­коль­но­го те­ат­ра. Ве­те­ран, имей в виду, – очки Мар­ка Вик­то­ро­ви­ча вы­жи­да­тель­но блес­ну­ли.

Я кив­нул в знак по­ни­ма­ния си­ту­а­ции, и пред­се­да­тель про­дол­жил: – Так-то ге­рой­ский па­рень, ты его по­рас­спра­ши­вай, по­рас­спра­ши­вай. – Марк Вик­то­ро­вич, о войне луч­ше на лен­точ­ке пи­сать или лет че­рез де­сять по­сле. Я про мир­ную жизнь хочу. – А это он тебе тоже рас­ска­жет. Очень он ин­те­рес­ный че­ло­век. Так я ока­зал­ся в Лу­ган­ском ака­де­ми­че­ском те­ат­ре ку­кол.

Зда­ние те­ат­ра на­по­ми­на­ло ры­цар­ский за­мок из ска­зок: зуб­ча­тые ба­шен­ки, ко­нус­ные кры­ши стре­ля­ли в небо вен­ча­ю­щи­ми их пи­ка­ми. Глав­ные во­ро­та зам­ка от­кры­ва­лись толь­ко для зри­те­лей. Я же ожи­дал сво­е­го бу­ду­ще­го со­бе­сед­ни­ка у чёр­но­го хода. Дверь от­во­ри­лась. Меня впус­кал в тём­ное лоно те­ат­ра невы­со­кий муж­чи­на, груз­но­ва­тый, с ак­ку­рат­ной бо­род­кой.

Дви­гал­ся он неожи­дан­но энер­гич­но – пру­жи­на взве­дён­ная, да и толь­ко. Мы про­шли че­рез ко­ри­до­ры, вы­шли в фойе, по­здо­ро­ва­лись с ху­дож­ни­цей, оди­но­ко си­дев­шей пе­ред моль­бер­том и что-то вы­во­дя­щей на хол­сте ки­стью, за­гля­ну­ли в ка­би­нет ди­зай­не­ра. Ва­ле­рий Ва­ле­рье­вич по­смот­рел на мо­ни­тор и ко­рот­ко бро­сил де­вуш­ке: «Скинь мне афи­шу, я ещё по­смот­рю, что с ней мож­но сде­лать».

За­тем по­смот­рел на меня: «Пой­дём­те в мой ка­би­нет». За две­рью с таб­лич­кой «Гл. Ре­жис­сёр В. В. Се­ре­да» – ком­на­та квад­ра­тов в трид­цать. По цен­тру стол, за­ва­лен­ный бу­ма­га­ми. Из бой­ни­цы меж­ду кип снай­пе­ром вы­гля­ды­вал мо­ни­тор. По­одаль от сто­ла, у сте­ны, два удоб­ных бор­до­вых ко­жа­ных крес­ла, меж­ду ними сто­лик с чай­но-ко­фей­ны­ми при­чин­да­ла­ми и ко­фей­ная «ка­пель­ни­ца» – ко­фе­ма­ши­на ка­пель­но­го типа.

– Чай, кофе? – Да, кофе. Вче­ра в Ал­чев­ске были. – В Ал­чев­ске? – Да, ез­ди­ли на АМК (Ал­чев­ский ме­тал­лур­ги­че­ский ком­би­нат – прим. ав­то­ра). Как я могу к вам пра­виль­но об­ра­щать­ся? – Да­вай на «ты». – Да нет, пол­но­стью надо пред­ста­вить­ся, мне же про вас пи­сать. – А-а-а. Ва­ле­рий Ва­ле­рье­вич. – Он вновь на­ткнул­ся на мой во­про­си­тель­ный взгляд – Ва­ле­рий Ва­ле­рье­вич Се­ре­да, на­род­ный ар­тист Лу­ган­ской на­род­ной рес­пуб­ли­ки, глав­ный ре­жис­сёр Лу­ган­ско­го ака­де­ми­че­ско­го те­ат­ра ку­кол.

Ну, не знаю, ме­да­ли там… Кое-что есть. – Хо­ро­шо, най­дём, если надо бу­дет. Наша бе­се­да по­свя­ще­на тому, что вы – ко­рен­ной лу­ган­ча­нин, ко­то­рый по­ни­ма­ет, что боль­шая Ро­ди­на на­чи­на­ет­ся с ма­лой. Я знаю, что во вре­мя очень слож­но­го пе­ри­о­да, ещё до на­ча­ла СВО, вы чуть ли не под об­стре­ла­ми ор­га­ни­зо­вы­ва­ли вы­ступ­ле­ние ку­коль­но­го те­ат­ра.

Рас­ска­жи­те, как это было. И что вами дви­га­ло? – Где ро­дил­ся, там и сго­дил­ся. Но си­ту­а­ция, ко­неч­но, со­вер­шен­но была немыс­ли­мая. В 2014 году, ко­гда про­ис­хо­ди­ли со­бы­тия в том же Кра­ма­тор­ске, в До­нец­кой об­ла­сти, Сла­вян­ске, мы очень пе­ре­жи­ва­ли. Смот­ре­ли укра­ин­ские но­во­сти – и до­га­ды­ва­лись, что там про­ис­хо­дит на са­мом деле.

Одес­са… – Ва­ле­рий Ва­ле­рье­вич по­мол­чал. – Я не мог по­ве­рить… По­том и у нас в го­ро­де ста­ло неспо­кой­но. Уже при­ез­жа­ли сюда люди «Пра­во­го сек­то­ра»* (ор­га­ни­за­ция при­зна­на в Рос­сии экс­тре­мист­ской и за­пре­ще­на – прим. ав­то­ра). Та­кие, зна­е­те… как из бан­дит­ских вре­мён вер­ну­лись. По те­ле­ви­зо­ру по­ка­зы­ва­ли «Май­дан» как мас­со­вое сти­хий­ное дви­же­ние, но по­че­му-то с оди­на­ко­вы­ми па­лат­ка­ми, с оди­на­ко­вы­ми про­дук­то­вы­ми на­бо­ра­ми.

А у нас тут всё было по-дру­го­му. К быв­ше­му зда­нию СБУ при­но­си­ли для на­ших горы одеж­ды, горы раз­но­ка­ли­бер­ных ба­нок – кто что при­нёс. Вот для меня эта кар­тин­ка сра­бо­та­ла. Я это­му точ­но верю. Тя­же­ло было при­нять, что это – ре­аль­но боль­шу­щая вой­на. У меня же мно­го од­но­курс­ни­ков с Укра­и­ны – я в Харь­ко­ве учил­ся.

Со мно­ги­ми па­ца­на­ми слу­жи­ли в ря­дах Со­вет­ской ар­мии – есть ре­бя­та с Ки­е­ва, с за­пад­ных об­ла­стей. Об­ща­лись. Как раз пе­ред 14-м го­дом в Ки­е­ве вчет­ве­ром со­би­ра­лись от­ме­тить два­дцать пять, ка­жет­ся, лет по­сле ар­мии. Об­суж­да­ли встре­чу – я на рус­ском, Слав­ка из Дне­про­пет­ров­ской об­ла­сти – на ка­ком-то сур­жи­ке, те па­ца­ны, ко­неч­но, боль­ше по-укра­ин­ски.

Не в этом дело… И вот на­ча­лось: в го­ро­де взры­ва­ют­ся сна­ря­ды, лю­дей про­сто так уби­ва­ют… Да это­го не мо­жет быть! Я по­ни­маю си­ту­а­цию меж­ду ка­ки­ми-то там вра­га­ми. Как мы в дет­стве иг­ра­ли: «на­ши» и «нем­цы». Это по­нят­но. А здесь как эту ли­нию про­чер­тить? Как её про­чер­тить меж­ду мной и мо­и­ми од­но­курс­ни­ка­ми?

Я не го­тов. Там кто-то су­мел её про­чер­тить, а я вот не могу… Но кру­гом взры­вы – и вот хо­чешь верь, а хо­чешь не верь. Что хо­чешь с этим де­лай. Это ре­аль­ность, и ты в ней про­сто жи­вёшь. Люди на­ча­ли уез­жать из го­ро­да. И я свою се­мью от­пра­вил. Де­воч­ки ещё ма­лые были. Все­ми прав­да­ми и неправ­да­ми вы­пих­нул их и жену.

Ну жена у меня как бы чуть бо­лее даже, чем я, по­вёр­ну­тая в этом от­но­ше­нии. «Не­уже­ли – го­во­рит, – ты не ви­дишь, что тво­рит­ся в Одес­се? Ка­кие тебе нуж­ны ещё под­твер­жде­ния?» В смыс­ле, что это уже на­ча­лось, и это во что-то вы­льет­ся. У меня по­доб­ных си­ту­а­ций в жиз­ни не было, и я не знаю, что де­лать. И вижу, что ни­кто не зна­ет.

Ру­ко­вод­ство наше в июле ме­ся­це «скво­за­ну­ло» – устро­и­ло себе от­пуск. А ка­кие у меня пра­ва? – Ни­ка­кие. На то вре­мя я был за­слу­жен­ным ар­ти­стом Укра­и­ны. Ни­ка­ких долж­но­стей не за­ни­мал – про­сто ак­тёр. Ни­ка­ких ры­ча­гов управ­лен­че­ских у меня не было. Да и кем управ­лять-то? Все по­разъ­е­ха­лись – го­род стал как де­рев­ня.

Мы всех ба­бу­шек в лицо зна­ли, ко­то­рые оста­лись в до­мах мно­го­этаж­ных во­круг ку­коль­но­го те­ат­ра. «Ой, а чего этой нет? – Кого? – Ну, в крас­ном пла­точ­ке». По­том узна­ём: сла­ва Богу, всё с ней нор­маль­но, кто-то её ви­дел. Как бы ни стран­но это зву­ча­ло, но то вре­мя страш­ное… я иной раз ску­чаю по нему. На­столь­ко ты был рад лю­бо­му че­ло­ве­ку, ко­то­рый встре­ча­ет­ся, незна­ко­мо­му даже.

Днём по го­ро­ду хоть без тру­сов ходи – это во­об­ще ни­кем не бу­дет не за­ме­че­но. Ви­ся­щие про­во­да, стек­ло под но­га­ми. Это уже лето 14-го года. Свя­зи нет, элек­три­че­ство тоже ру­ба­ну­ло. Пом­ню, при­ём­ни­чек кто-то при­нёс – ввось­ме­ром со­би­ра­лись слу­шать с теми кол­ле­га­ми-ак­тё­ра­ми, что оста­лись. – А по­че­му вы оста­лись?

Жену с доч­ка­ми от­пра­ви­ли же. – Сна­ча­ла, мо­жет, не вполне оце­нил мас­штаб со­бы­тий. Ну, а по­том, ко­гда уже при­шла вой­на, не было воз­мож­но­сти куда-либо вы­ез­жать. Тем бо­лее я из Лу­ган­ска осо­бо и не уез­жал ни­ку­да до это­го. Про­сто необ­хо­ди­мо­сти не было: всё вре­мя здесь надо было что-то де­лать… Вспо­ми­на­ет­ся та­кая ис­то­рия.

Нас ча­сто про­си­ли по­смот­реть, что с квар­ти­ра­ми. Вот уеха­ли люди – а квар­ти­ры оста­лись. Хо­зя­е­ва услы­ша­ли-уви­де­ли, что по­па­да­ние в дом было, и про­сят: «По­смот­ри­те, что ста­ло с квар­ти­рой». Хо­ло­диль­ни­ки про­си­ли очи­стить от про­пав­шей еды. В неко­то­рые квар­ти­ры невоз­мож­но было зай­ти. Коты на по­мой­ках вот с та­ки­ми пу­за­ми ле­жа­ли.

А люди мно­гие го­ло­да­ли при этом. Пом­ню, с ка­ким во­оду­шев­ле­ни­ем встре­ча­ли пер­вый ГУМ-кон­вой… На­род со­би­рал­ся со всех кон­цов. И где раз­да­ва­ли – туда при­ле­та­ло… Дро­нов, ко­неч­но, ещё то­гда не было в та­ком ко­ли­че­стве. Ар­тил­ле­рия была, но сей­час это уже дет­ским са­дом ка­жет­ся. То­гда ми­но­мё­ты, «вось­ми­де­сят­ка» – уже пря­мо жуть, а сей­час по­ни­ма­ешь: ко­неч­но, ужас­но, но это ж не сто про­цен­тов тебе крыш­ка.

Даже если мет­рах в трид­ца­ти от тебя рва­ну­ло – и то, мо­жет, не по­се­чёт. Но всё рав­но – жут­ко во вре­мя об­стре­лов. При­ле­те­ло. Ти­ши­на. Пе­ре­за­ря­жа­ют. Ство­лы на­гре­лись – ждут, пока осты­нут. Они тут на гольф-клу­бе сто­я­ли. И вот по­ни­ма­ешь, что у тебя где-то пол­ча­са или час есть, что­бы куда-ни­будь пе­ре­ме­стить­ся по го­ро­ду.

По­том при­стре­лоч­ные пой­дут – уже бу­дешь по­ни­мать, куда це­лят. Если в тот рай­он, где ты на­хо­дишь­ся, то надо за­ны­кать­ся… И вот по­пёр­лись мы про­ве­дать ка­кую-то квар­ти­ру. Подъ­ез­ды уже пе­ре­ста­ли за­кры­вать же­лез­ны­ми дверь­ми, чтоб успел че­ло­век про­хо­дя­щий за­ско­чить, со­хра­нить­ся от оско­лоч­ных по­па­да­ний – от пря­мо­го что ты сде­ла­ешь…

И вот я смот­рю: мо­ло­дая мам­ка, до трид­ца­ти од­но­знач­но, и воз­ле неё трое ре­бя­ти­шек. Дверь подъ­ез­да при­от­кры­та, и она на­це­ле­на на этот подъ­езд, и вот та­кое у неё ухо, – Ва­ле­рий раз­во­дит ру­ка­ми, на­гляд­но по­ка­зы­вая огром­ное ухо. – Я по пла­сти­ке тела по­ни­маю: я же ак­тёр, я мно­го вни­ма­ния и зна­че­ния пси­хо­же­стам при­даю.

Вы­тя­ну­лась. Слу­ша­ет всем те­лом, как в стой­ке ов­чар­ка, и дер­жит­ся од­ной ру­кой за эту дверь, что­бы шмыг­нуть туда с детьми, как толь­ко за­сви­стит. А дети вер­тят­ся во­круг неё, иг­ра­ют, ду­ра­чат­ся, ша­лят. Дети есть дети. А она одна… А до это­го по­хо­да «по­смот­реть на квар­ти­ру» зво­нок был от кол­ле­ги, ко­то­рый ра­бо­тал здесь, но уехал с кон­ца­ми в Киев.

Го­во­рит: «Ва­лер, мы тут ещё кое-кого с Лу­ган­ско­го те­ат­ра встре­ти­ли. Леха Крав­чук всех зо­вёт: “Да­вай­те, лу­ган­чане, при­ез­жай­те во Львов. Со­бе­рём спек­такль тут”. По­том на фе­сти­валь ме­ся­ца два-три, пе­ре­кан­ту­ем­ся – всё бу­дет». А я ту­го­дум, я обыч­но лишь по­том на­хо­жу до­стой­ную нуж­ную фра­зу. И вот те­перь, ко­гда смот­рел на этих де­тей, от­вет по­явил­ся: «Ми­ша, а куда вот их взять?

На ка­кой фе­сти­валь при­вез­ти?» В об­щем, смот­рю я на эту де­тво­ру и сам себе ду­маю: «По­до­жди-ка, а мы-то здесь для чего? Для чего мы, соб­ствен­но, жи­вём, за­ни­ма­ем­ся сво­ей про­фес­си­ей? Не для фе­сти­ва­лей же? На­вер­ное, всё-таки ка­кая-то дру­гая за­да­ча воз­ло­же­на на нас… не ру­ко­вод­ством – а Бо­гом, или не знаю кем.

Дру­гая мис­сия, на­вер­но­е». Вот о чём я по­ду­мал, гля­дя на этих де­ти­шек. По­том я об­ра­тил­ся к кол­ле­гам, и мы со­бра­лись что-то де­лать: два че­ло­ве­ка, по­том три, по­том пять, по­том опять два. Кто-то го­во­рил: «Луч­ше я в те­ат­ре буду жить, чем в под­ва­ле дома или в квар­ти­ре си­деть. Что туда при­ле­тит, что сюда, а тут всё-таки все сво­и».

Кать­ка при­бе­жа­ла, де­воч­ка со­всем юная, у нас пару се­зо­нов от­ра­бо­та­ла, тоже по­сле Харь­ко­ва, ак­три­са ку­коль­ная. Она жила ря­дом с ВВА­У­Шем (Лу­ган­ское выс­шее во­ен­ное авиа­ци­он­ное учи­ли­ще штур­ма­нов – прим. ав­то­ра), там во­об­ще вой­нуш­ка была с силь­ной бом­бёж­кой, рас­хре­на­чи­ли там очень мно­го. Я го­во­рю: «Да при­хо­ди в те­атр – под­ва­лы есть, еда, во­да».

Всё было по-про­сто­му: топ­ли­во для ко­ст­ра со ста­рых де­ко­ра­ций сру­би­ли, что-то сва­ри­ли (если у кого-то что-то по­лу­чи­лось до­стать). Но са­мая глав­ная мысль была: «Раз уж мы здесь ока­за­лись, да­вай­те что-то ор­га­ни­зу­ем, по­то­му что им, де­тям, деть­ся неку­да». Дей­стви­тель­но, они ведь без сво­их элек­трон­ных иг­ру­шек ока­за­лись.

Стар­шее по­ко­ле­ние хоть что-то при­ду­мать мо­жет, а эти как бро­шен­ные. У нас, ко­неч­но, ни све­та, ни де­ко­ра­ций, ни ар­ти­стов – ни од­но­го пол­но­цен­но­го спек­так­ля не оста­лось, а ведь был боль­шой те­атр с боль­шой труп­пой. Надо, ста­ло быть, пе­ре­де­лы­вать по­ста­нов­ки под двух, под трёх че­ло­век. За­но­во ре­пе­ти­ро­вать, за­но­во что-то со­зда­вать.

Го­во­рю: «Да­вай­те, не знаю, ка­ких-ни­будь ку­кол пе­ред те­ат­ром вы­ве­сим. И про­сто бу­дем с детьми в эти кук­лы иг­рать. Чтоб хотя бы ми­нут на со­рок, на час вы­рвать их из это­го все­го. Мо­жет, в этом что-то бу­дет. Да­вай­те, – го­во­рю, – ре­шать, кто зав­тра смо­жет при­е­хать»… То есть я хо­тел ска­зать «прий­ти» – ка­кой там «при­е­хать»: марш­рут­ки-то не хо­ди­ли.

Ну вот так как-то, соб­ствен­но, и на­ча­лось. И пу­стых мест не бы­ва­ло. Ни­кто не мог нами рас­по­ря­жать­ся, ру­ко­во­дить, фиг­нёй ка­кой-то за­ста­вить стра­дать. И мы на­ча­ли про­бо­вать. Я, ко­неч­но, до сих пор не могу на­звать это спек­так­лем с ху­до­же­ствен­ной точ­ки зре­ния. Да, на­со­чи­ня­ли что-то на преж­них де­ко­ра­ци­ях с тре­мя пер­со­на­жа­ми, пы­та­ясь по­ка­зать от­кры­тым при­ё­мом ка­кие-то шту­ки.

Не могу ска­зать, что это были со­вер­шен­но лю­би­тель­ские вещи, нет. Но и про­из­ве­де­ни­ем ис­кус­ства я бы тоже это не на­звал. Но то, что мы по­лу­чи­ли в ре­зуль­та­те, про­ве­дя один спек­такль на ули­це… В те­ат­ре же тем­но. Фо­на­ри­ки ис­поль­зо­вать – слиш­ком рос­кош­но, не у каж­до­го есть ба­та­рей­ки. И вот ре­ши­ли: да­вай­те при сол­неч­ном све­те, ко­гда не об­стре­ли­ва­ют.

Тем бо­лее с од­ной сто­ро­ны про­стран­ство за­щи­ще­но до­ма­ми, сюда при­ле­теть не долж­но… Тут, ко­неч­но, от­вет­ствен­ность. Го­тов ли ты на себя та­кое взять? Не дай Бог, сей­час при­ле­тит – а это ведь ты всех со­брал… Ди­лем­ма… Пер­вый спек­такль (или на­зо­вём его немнож­ко недо­спек­так­лем) про­шёл 13 сен­тяб­ря 2014 года.

Мы ста­ли здесь пер­вым те­ат­ром, ко­то­рый дал пред­став­ле­ние во вре­мя вой­ны. – И где иг­ра­ли? Пря­мо тут? – я по­ка­зал ру­кой за окно, на пло­щадь пе­ред те­ат­ром ку­кол. – Да, пря­мо на сту­пень­ках иг­ра­ли. Это было та­кое… неза­бы­ва­е­мое. Они си­де­ли, эти мел­кие, и сме­я­лись над теми ве­ща­ми, на ко­то­рые рань­ше и вни­ма­ния не об­ра­ща­ли.

С та­ким вни­ма­ни­ем смот­ре­ли. Да и взрос­лые тоже: пап­ки, мам­ки – все, кто там был, смот­ре­ли и пла­ка­ли… И вот едет мимо танк. Ехал он с за­во­да Ле­ни­на, там рем­ба­за у па­ца­нов была. Под­ни­мал­ся вверх. Я не знаю, на ка­кую по­зи­цию он ехал, да мне и не до это­го то­гда было. Мы иг­ра­ем спек­такль – а тут едут па­ца­ны на броне.

Ни­ка­кой фор­мы на них не было. Крос­сов­ки у всех, два ав­то­ма­та на пя­те­рых. И вот едут они на этом тан­ке – и на на­шем нера­бо­та­ю­щем све­то­фо­ре вдруг за­мед­ля­ют­ся. И как по ко­ман­де го­ло­вы в нашу сто­ро­ну по­во­ра­чи­ва­ют – а у нас тут что-то про­ис­хо­дит… По-мо­е­му, даже би­бик­нул нам – и даль­ше по­еха­ли. Пред­ставь­те, что па­ца­ны по­чув­ство­ва­ли…

– Ва­ле­рий по­ло­жил руку на грудь. — Уви­деть этих де­тей, ко­то­рые здесь, за их спи­на­ми… Это мо­ти­ва­ция… – А мно­го на­ро­ду со­бра­лось на то пред­став­ле­ние? – Для того вре­ме­ни, ко­гда по го­ро­ду ни еди­но­го че­ло­ве­ка не встре­тишь, очень даже мно­го. – Че­ло­век со­рок? – Ну со­рок-то од­но­знач­но. Ду­маю, боль­ше, но до сот­ни.

Но это было пер­вое пред­став­ле­ние. А по­том уже чуть ли не тол­па­ми шли. Вся пло­щадь была за­ня­та. – Как они узна­ва­ли о сле­ду­ю­щем пред­став­ле­нии? – Пи­са­ли объ­яв­ле­ния на бу­маж­ках A4. И хо­ди­ли раз­ве­ши­ва­ли. Ну то есть не це­ле­на­прав­лен­но, а про­сто каж­дый, кто от­прав­лял­ся до­мой, по пути на один дом при­цеп­лял, на дру­гой.

Несколь­ко спек­так­лей отыг­ра­ли в во­сточ­ной ча­сти го­ро­да. Один сыг­ра­ли в дру­гой сто­роне, воз­ле быв­ше­го су­пер­мар­ке­та; там что-то вро­де пло­ща­ди, и ёлки нас немно­го укры­ва­ли. Де­ко­ра­ции вез­ли кто на чём: на ску­те­ре, на ве­ло­си­пе­дах, на себе. Те­ат­раль­ная ма­ши­на была, а бен­зи­на-то нет… Сей­час меня ино­гда моск­ви­чи спра­ши­ва­ют: «А вы би­ле­ты ка­кие-то про­да­ва­ли?»

Ре­бя­та, вы во­об­ще ши­ба­ну­тые? Ка­кие би­ле­ты? Тут де­нег ни у кого нету. Грив­ны, ко­то­рые оста­ва­лись, – и всё. С ка­ки­ми гла­за­ми мы ста­ли бы эти день­ги брать? Мы на­ча­ли ка­кие-то по­со­бия по­лу­чать толь­ко вес­ной, а весь пе­ри­од до это­го мы про­сто про­су­ще­ство­ва­ли. Я не знаю, что мы ели. Вот про­сто не знаю. Кто что при­пёр…

Нет, это не про день­ги. То­гда де­нег со­всем не было. Это про Ро­ди­ну. И про бу­ду­щее! Это то, что надо за­ло­жить с са­мо­го дет­ства – на уровне ко­тён­ка, ко­то­ро­му боль­но, ко­то­рый по­те­рял­ся, ко­то­рый там, под ма­га­зи­ном, мок­рый си­дит, и его надо не пнуть, а взять и спря­тать за па­зу­ху. И при­не­сти до­мой. Пусть тебя ро­ди­те­ли ру­га­ют, но ты что-то дол­жен сде­лать.

Долж­на по­явить­ся от­вет­ствен­ность, что­бы куда-то его, ко­тён­ка это­го, при­стро­ить. Взять из дома ку­сок кол­ба­сы. Украсть если угод­но. Бу­дут ру­гать. И пусть ру­га­ют. Но у тебя бу­дет по­сту­пок. Я глу­бо­ко убеж­дён, что имен­но вот это – Ро­ди­на… Мой со­бе­сед­ник ча­сто за­мор­гал, при­под­нял очки на лоб и про­тёр гла­за, как буд­то в них по­па­ли со­рин­ки.

Кофе был до­пит, раз­го­вор наш под­хо­дил к кон­цу. Не сго­ва­ри­ва­ясь, мы оба вста­ли. – Спа­си­бо вам! – я про­тя­нул руку. – Да лад­но тебе, ска­жешь тоже… – Ва­ле­рий по­жал руку и при­об­нял меня, как дру­га, с ко­то­ры­ми дав­но не ви­дел­ся. Весь остав­ший­ся день я ду­мал о на­шей бе­се­де. О том, что граж­дан­ский ге­ро­изм не ме­нее ва­жен, чем во­ин­ский.

А лю­бовь к Боль­шой Ро­дине невоз­мож­на без люб­ви к Ма­лой.