Возвращение Куприна в 1937-м: ошибка или осознанный выбор?

31 мая 1937 года на Бе­ло­рус­ский вок­зал Моск­вы при­был по­езд из Па­ри­жа. Сре­ди пас­са­жи­ров — се­дой, по­чти сле­пой ста­рик, ко­то­ро­го под руки вели жена и про­вод­ни­ки. Это был Алек­сандр Куп­рин — неко­гда пе­вец рус­ской силы и стра­сти, ав­тор «По­един­ка» и «Гра­на­то­во­го брас­ле­та», че­ло­век, чьи по­ве­сти о люб­ви и че­сти зна­ла вся чи­та­ю­щая Рос­сия.

Поз­же пи­са­тель Сте­пан Пет­ров (псев­до­ним — Ски­та­лец) с ужа­сом по­де­лит­ся сво­и­ми впе­чат­ле­ни­я­ми об этой встре­че со сво­им дру­гом, про­фес­со­ром Ни­ко­ла­ем Устря­ло­вым: «В сущ­но­сти, Куп­ри­на нет, — есть “то, что было Куп­ри­ным”». Так за­вер­ши­лась во­сем­на­дца­ти­лет­няя одис­сея че­ло­ве­ка, ко­то­рый бе­жал от ре­во­лю­ции, но доб­ро­воль­но вер­нул­ся в со­вет­скую Рос­сию уми­рать. По­че­му?

Бег­ство из ре­во­лю­ци­он­но­го ада Осе­нью 1919 года судь­ба Куп­ри­на ре­ши­лась за несколь­ко дней. Гат­чи­ну, где жил пи­са­тель с се­мьёй, 16 ок­тяб­ря за­ня­ли вой­ска ге­не­ра­ла Юде­ни­ча. Куп­рин, ещё недав­но встре­чав­ший­ся с Ле­ни­ным и об­суж­дав­ший про­ект кре­стьян­ской га­зе­ты «Зем­ля», неожи­дан­но для мно­гих по­сту­пил в Се­ве­ро-За­пад­ную ар­мию в чине по­ру­чи­ка.

Он воз­гла­вил ре­дак­цию ар­мей­ской га­зе­ты «При­нев­ский край». Но уже 3 но­яб­ря Крас­ная ар­мия вер­ну­ла го­род, и пи­са­тель вме­сте с от­сту­па­ю­щи­ми бе­ло­гвар­дей­ца­ми по­ки­нул Рос­сию. В Ре­ве­ле, а за­тем в Хель­син­ки Куп­ри­ны столк­ну­лись с су­ро­вой ре­аль­но­стью эми­грант­ской жиз­ни. Дочь пи­са­те­ля Ксе­ния вспо­ми­на­ла: «В Хель­син­ки, как обыч­но, мы оста­но­ви­лись в го­сти­ни­це “Фе­ния” — са­мой луч­шей, и, толь­ко под­ни­ма­ясь по ее мра­мор­ным лест­ни­цам…

мы по­ня­ли, на­сколь­ко мы были обо­рва­ны и непри­гляд­ны». Де­нег хва­та­ло толь­ко на скром­ные ком­на­ты в пан­си­о­на­те, а го­но­ра­ры от со­труд­ни­че­ства Куп­ри­на с эми­грант­ски­ми га­зе­та­ми едва по­кры­ва­ли рас­хо­ды. К лету 1920 года ста­ло ясно: в Фин­лян­дии оста­вать­ся невоз­мож­но. «Не моя воля, что сама судь­ба на­пол­ня­ет вет­ром па­ру­са на­ше­го ко­раб­ля и го­нит его в Ев­ро­пу, — пи­сал Куп­рин Ре­пи­ну.

— Фин­ский пас­порт у меня до 1 июня, а по­сле это­го сро­ка бу­дут поз­во­лять жить лишь го­мео­па­ти­че­ски­ми до­за­ми». «Си­рень пах­нет ке­ро­си­но­м»: па­риж­ская тос­ка 4 июля 1920 года Куп­ри­ны при­бы­ли в Па­риж. Пер­вый же ве­чер обер­нул­ся уни­же­ни­ем. В неболь­шом ре­сто­ран­чи­ке на Боль­ших буль­ва­рах хо­зя­ин, не по­няв ви­ти­е­ва­тых объ­яс­не­ний рус­ско­го пи­са­те­ля, со­рвал ска­терть со сто­ла и вы­гнал се­мью на ули­цу с кри­ком: «Гряз­ные ино­стран­цы, уби­рай­тесь к себе до­мой!»

По­сте­пен­но быт на­ла­жи­вал­ся, од­на­ко ще­мя­щее чув­ство тос­ки по ро­дине ни­ку­да не ухо­ди­ло. «Жи­вёшь в пре­крас­ной стране, сре­ди ум­ных и доб­рых лю­дей, сре­ди па­мят­ни­ков ве­ли­чай­шей куль­ту­ры... Но всё точ­но по­на­рош­ку, точ­но раз­вёр­ты­ва­ет­ся филь­ма ки­не­ма­то­гра­фа», — при­зна­вал­ся Куп­рин на стра­ни­цах очер­ка «Ро­ди­на».

Куп­рин де­лил эту участь со сво­и­ми ве­ли­ки­ми со­вре­мен­ни­ка­ми. Иван Бу­нин, бу­ду­щий пер­вый рус­ский ла­у­ре­ат Но­бе­лев­ской пре­мии, в те же годы в Грас­се едва сво­дил кон­цы с кон­ца­ми. Пись­ма и днев­ни­ки Ма­ри­ны Цве­та­е­вой в пе­ри­од эми­гра­ции так­же про­пи­та­ны чув­ством неустро­ен­но­сти, ненуж­но­сти, тос­ки по Рос­сии. Па­риж 1920-х го­дов стал од­но­вре­мен­но ков­че­гом и гет­то рус­ской куль­ту­ры.

Это был ки­пя­щий ко­тёл ли­те­ра­тур­ных круж­ков, кафе и из­да­тельств, где ни­щие ге­нии пы­та­лись со­хра­нить Рос­сию, ко­то­рой боль­ше не су­ще­ство­ва­ло. По­пыт­ка об­ре­сти по­кой в за­го­род­ном доме под Па­ри­жем обер­ну­лась для Куп­ри­на ещё боль­шей му­кой. «Чу­жая об­ста­нов­ка, чу­жая зем­ля и чу­жие рас­те­ния на ней ста­ли вы­зы­вать у отца горь­кую тос­ку по да­лё­кой Рос­сии, — вспо­ми­на­ла Ксе­ния.

— Даже за­па­хи зем­ли и цве­тов. Он го­во­рил, что си­рень пах­нет ке­ро­си­но­м». Эта фра­за ста­ла сим­во­лом его от­чуж­де­ния: даже при­ро­да ка­за­лась фаль­ши­вой, про­пи­тан­ной чу­же­род­ны­ми за­па­ха­ми. В по­ис­ках утра­чен­но­го по­коя Куп­ри­ны вновь обос­но­ва­лись в па­риж­ской квар­ти­ре на буль­ва­ре Мон­мо­ран­си, где и про­жи­ли сле­ду­ю­щие де­сять лет.

Биз­нес-ка­та­стро­фы: от пе­ре­плёт­ной лав­ки до рас­про­да­жи ре­лик­вий За годы эми­гра­ции Куп­ри­ны сме­ни­ли несколь­ко ад­ре­сов, и каж­дый по­сле­ду­ю­щий был скром­нее преды­ду­ще­го. «Жи­вёт­ся нам — го­во­рю тебе от­кро­вен­но — сквер­но, — пи­сал Куп­рин стар­шей до­че­ри Ли­дии, остав­шей­ся в Рос­сии. — Оби­та­ем в двух гряз­ных ком­на­туш­ках, куда ни утром, ни ве­че­ром, ни ле­том, ни зи­мой не за­гля­ды­ва­ет солн­це.

Ели­за­ве­та Мо­ри­цов­на сама сти­ра­ет, стря­па­ет и моет по­су­ду... Ужас­нее все­го, что жи­вём в кре­дит, то есть по­сто­ян­но долж­ны в ба­ка­лей­ную, мо­лоч­ную, мяс­ную, бу­лоч­ную лав­ки; о зиме ду­ма­ем с со­дро­га­ни­ем: по­вис­нет но­вый груз — дол­ги за уголь». По­пыт­ки на­ла­дить по­сто­ян­ный ис­точ­ник до­хо­да, по­ми­мо скуд­ных ли­те­ра­тур­ных го­но­ра­ров, обо­ра­чи­ва­лись че­ре­дой про­ва­лов.

В 1926 году Куп­ри­ны с эн­ту­зи­аз­мом от­кры­ли пе­ре­плёт­ную ма­стер­скую. Ели­за­ве­та Мо­ри­цов­на осво­и­ла ре­мес­ло, ра­бо­та­ла с утра до ночи, но кон­ку­рен­ция с мест­ны­ми ма­сте­ра­ми ока­за­лась непо­силь­ной. Рус­ские эми­гран­ты ― их по­тен­ци­аль­ные кли­ен­ты ― сами едва сво­ди­ли кон­цы с кон­ца­ми, а фран­цу­зы пред­по­чи­та­ли об­ра­щать­ся к со­оте­че­ствен­ни­кам.

По­сле кра­ха пе­ре­плёт­но­го дела Куп­ри­ны ре­ши­ли по­про­бо­вать себя в книж­ной тор­гов­ле. Но и книж­ный ма­га­зин­чик не при­нёс успе­ха. По­ку­па­те­лей было мало, дол­ги рос­ли. В 1934 году, при­знав ком­мер­че­ское по­ра­же­ние, они пре­вра­ти­ли ма­га­зин в рус­скую биб­лио­те­ку, ко­то­рая ста­ла, ско­рее, куль­тур­ной мис­си­ей, чем биз­не­сом.

Бо­лезнь до­че­ри Ксе­нии и до­ро­го­сто­я­щее ле­че­ние в Швей­ца­рии вы­ну­ди­ли Куп­ри­ных дать бла­го­тво­ри­тель­ный ве­чер. Вслед за этим, что­бы от­пра­вить дочь на юг по на­сто­я­нию вра­чей, се­мья по­шла на бо­лез­нен­ный шаг — устро­и­ла ло­те­рею. В ка­че­стве при­зов при­шлось вы­ста­вить се­мей­ные ре­лик­вии ― по­след­ние па­мят­ные сле­ды их преж­ней жиз­ни в Рос­сии.

В трид­ца­тые годы ма­те­ри­аль­ное по­ло­же­ние немно­го улуч­ши­лось бла­го­да­ря Ксе­нии. В то вре­мя как Куп­рин му­чил­ся но­сталь­ги­ей на буль­ва­ре Мон­мо­ран­си, его дочь, кра­са­ви­ца и мо­дель, жила дру­гой жиз­нью — в мире моды и кино, бук­валь­но про­да­вая «рус­ский шик» взыс­ка­тель­ной па­риж­ской пуб­ли­ке. Она ра­бо­та­ла ма­не­кен­щи­цей, за­тем на­ча­ла сни­мать­ся в кино и при­об­ре­ла из­вест­ность как ак­три­са.

Но по­чти все за­ра­бо­тан­ные день­ги ухо­ди­ли на туа­ле­ты и ак­сес­су­а­ры, без ко­то­рых невоз­мож­но было удер­жать­ся в про­фес­сии. Мо­ло­дая жен­щи­на вполне успеш­но ин­те­гри­ро­ва­лась в ев­ро­пей­скую жизнь, в то вре­мя как её отец всё глуб­же по­гру­жал­ся в про­шлое. «Как жи­вём? Как и все рус­ские эми­гран­ты (кро­ме спе­ку­лян­тов и бан­ки­ров) — чу­дом, воз­ду­хо­м», — пи­сал Куп­рин до­че­ри Ли­дии.

И до­бав­лял с го­ре­чью: «Па­риж те­перь гря­зен, ску­чен, скуп и бе­ден. А то, что в нём есть ещё ве­сё­ло­го, пре­крас­но­го и вдох­но­вен­но­го, за­кры­то для нас ка­мен­ной сте­ной». По­лит­бю­ро го­ло­су­ет «за»: цена воз­вра­ще­ния От­рыв от род­ной поч­вы фа­таль­но ска­зал­ся на даре Куп­ри­на: к на­ча­лу 1930-х его твор­че­ская энер­гия по­шла на убыль.

«Рус­ский» за­пас сю­же­тов и ти­па­жей, пи­тав­ший его та­лант, был из­рас­хо­до­ван. Ле­бе­ди­ной пес­ней пи­са­те­ля ока­за­лась по­весть «Жа­не­та», за­вер­шён­ная в 1933 году, за ко­то­рой по­сле­до­ва­ло по­чти пол­ное ли­те­ра­тур­ное мол­ча­ние. Но глав­ным уда­ром ста­ла бо­лезнь. С 1934 года пи­са­тель стра­дал на­ру­ше­ни­ем моз­го­во­го кро­во­об­ра­ще­ния, у него ухуд­ша­лось зре­ние.

Кро­ме это­го, вра­чи ди­а­гно­сти­ро­ва­ли рак пи­ще­во­да. Куп­рин по­ни­мал: вре­ме­ни оста­лось мало. И то­гда в его со­зна­нии окон­ча­тель­но офор­ми­лась мысль, ко­то­рая му­чи­ла его все годы эми­гра­ции: он дол­жен уме­реть на ро­дине. Судь­бо­нос­ной для Куп­ри­на ока­за­лась встре­ча в 1936 году с Ива­ном Би­ли­би­ным. Узнав, что ху­дож­ник со­би­ра­ет­ся в Со­вет­ский Союз, Куп­рин сде­лал неожи­дан­ное при­зна­ние о соб­ствен­ном же­ла­нии вер­нуть­ся.

Би­ли­бин тут же от­клик­нул­ся на эту прось­бу и вы­звал­ся со­дей­ство­вать, по­обе­щав пе­ре­го­во­рить с со­вет­ским по­слом. 23 ок­тяб­ря 1936 года во­прос о воз­вра­ще­нии Куп­ри­на рас­смат­ри­ва­ло По­лит­бю­ро. «За» про­го­ло­со­ва­ли Ста­лин, Мо­ло­тов, Чу­барь и Ан­дре­ев. Во­ро­ши­лов воз­дер­жал­ся. Это го­ло­со­ва­ние по­ка­зы­ва­ет, на­сколь­ко Ста­лин был за­ин­те­ре­со­ван в про­па­ган­дист­ском три­ум­фе: воз­вра­ще­ние из­вест­но­го пи­са­те­ля-эми­гран­та, неко­гда слу­жив­ше­го в бе­лой ар­мии, долж­но было про­де­мон­стри­ро­вать миру при­вле­ка­тель­ность со­вет­ско­го строя.

Воз­вра­ще­ние: про­па­ган­дист­ский эпи­лог (1937–1938) 29 мая 1937 года Алек­сандр Куп­рин с же­ной Ели­за­ве­той Мо­ри­цов­ной сели на мос­ков­ский по­езд в Па­ри­же. Дочь Ксе­ния оста­лась во Фран­ции. Са­дясь в ва­гон, пи­са­тель про­из­нёс: «Я го­тов пой­ти в Моск­ву пеш­ко­м». 31 мая на Бе­ло­рус­ском вок­за­ле Моск­вы его встре­ча­ли пред­ста­ви­те­ли Со­ю­за пи­са­те­лей: Став­ский, Пан­фё­ров, Фа­де­ев.

Встре­ча была ор­га­ни­зо­ва­на с по­до­ба­ю­щей пом­пой: цве­ты, фо­то­гра­фы, жур­на­ли­сты. Но со­сто­я­ние при­е­хав­ше­го про­из­ве­ло на всех удру­ча­ю­щее впе­чат­ле­ние. Про­фес­сор Ни­ко­лай Устря­лов за­пи­сал со слов пи­са­те­ля: «Бед­ня­га стал раз­ва­ли­ной, по­лутру­пом. Не узна­ёт окру­жа­ю­щих, ни­че­го не пом­нит, еле идёт, под­дер­жи­ва­е­мый же­ной.

Явно опоз­дал вер­нуть­ся». Куп­ри­ных по­се­ли­ли в луч­шем но­ме­ре го­сти­ни­цы «Мет­ро­поль». За­тем им вы­де­ли­ли го­су­дар­ствен­ную дачу в Го­ли­цыне. На­ча­ли го­то­вить к из­да­нию двух­том­ник из­бран­ных про­из­ве­де­ний. Со­вет­ская про­па­ган­да пред­став­ля­ла воз­вра­ще­ние пи­са­те­ля как три­умф: рас­ка­яв­ший­ся эми­грант вер­нул­ся на ро­ди­ну, при­знав право­ту со­вет­ско­го строя.

Но Куп­рин уже не мог ни пи­сать, ни да­вать ин­тер­вью, ни вы­сту­пать пуб­лич­но. Его речь на встре­че в «Мет­ро­по­ле» была невнят­ной, слу­ша­те­ли с тру­дом раз­ли­ча­ли сло­ва. Он был по­чти невме­ня­ем и фи­зи­че­ски немо­щен. За пол­то­ра года в СССР из-под его пера вы­шел лишь один неболь­шой текст — очерк «Москва род­на­я», крат­кое и ску­пое вос­по­ми­на­ние.

Есть вер­сия, что этот очерк вы­шел в га­зе­те «Из­ве­сти­я» за под­пи­сью Куп­ри­на, но на са­мом деле его ав­тор ― жур­на­лист Ни­ко­лай Верж­биц­кий. По­след­ние пол­то­ра года жиз­ни пи­са­те­ля были по­свя­ще­ны лишь фи­зи­че­ско­му при­сут­ствию на род­ной зем­ле. Куп­рин вер­нул­ся не как дей­ству­ю­щий ли­те­ра­тор, а как ре­лик­вия про­шло­го.

Мы мо­жем лишь стро­ить до­гад­ки, осо­зна­вал ли он всю слож­ность окру­жав­шей его об­ста­нов­ки, ис­пы­ты­вал ли удо­вле­тво­ре­ние или горь­кое разо­ча­ро­ва­ние. Но один факт не под­ле­жит со­мне­нию: свою глав­ную и по­след­нюю цель он до­стиг ― об­рёл веч­ный по­кой на зем­ле, ко­то­рую так лю­бил. Жизнь Алек­сандра Ива­но­ви­ча Куп­ри­на обо­рва­лась 25 ав­гу­ста 1938 года в Ле­нин­гра­де.

По­след­ним при­ста­ни­щем пи­са­те­ля ста­ли зна­ме­ни­тые Ли­те­ра­тор­ские мост­ки на Вол­ков­ском клад­би­ще. Вы­бор над­лом­лен­но­го ры­ца­ря: смерть на чу­жой ро­дине Воз­вра­ще­ние Куп­ри­на в СССР ста­ло тра­ге­ди­ей че­ло­ве­ка, раз­ры­вав­ше­го­ся меж­ду непри­ми­ри­мы­ми ми­ра­ми. Он вы­брал род­ную зем­лю, даже зная, что она ста­ла чу­жой. Ре­во­лю­ция от­ня­ла у него Рос­сию, ко­то­рую он лю­бил и вос­пе­вал.

Эми­гра­ция от­ня­ла саму воз­мож­ность жить и тво­рить. В Па­ри­же он мед­лен­но уга­сал, те­ряя не толь­ко здо­ро­вье, но и смысл су­ще­ство­ва­ния. Куп­рин вер­нул­ся не к преж­ней Рос­сии, а к её при­зра­ку. Со­вет­ская власть ис­поль­зо­ва­ла немощ­но­го ста­ри­ка для про­па­ган­дист­ских це­лей, пред­став­ляя его воз­вра­ще­ние как идео­ло­ги­че­скую по­бе­ду.

Но для са­мо­го пи­са­те­ля это был акт эк­зи­стен­ци­аль­но­го вы­бо­ра: меж­ду смер­тью на чуж­бине и смер­тью на ро­дине, пусть и неузна­ва­е­мо из­ме­нив­шей­ся. Судь­ба Куп­ри­на — это судь­ба це­ло­го по­ко­ле­ния рус­ской ин­тел­ли­ген­ции, ока­зав­шей­ся за­лож­ни­цей ис­то­ри­че­ско­го раз­ло­ма. Он был слиш­ком рус­ским, что­бы остать­ся за гра­ни­цей, и слиш­ком сво­бод­ным, что­бы быть счаст­ли­вым в ста­лин­ской Рос­сии.

Его воз­вра­ще­ние — это не ка­пи­ту­ля­ция и не рас­ка­я­ние, а по­след­няя по­пыт­ка об­ре­сти по­кой там, где на­чи­на­лась его жизнь.