«Я б Америку закрыл, слегка почистил…»: чем был потрясён Маяковский за три месяца в США

Три ме­ся­ца за оке­а­ном пе­ре­вер­ну­ли пред­став­ле­ния со­вет­ско­го по­эта-фу­ту­ри­ста о стране небо­скрё­бов и дол­ла­ра. Он ехал за фор­мой — на­блю­де­ни­я­ми за пе­ре­до­вой тех­ни­кой и ра­ци­о­на­лиз­мом, а на­шёл со­дер­жа­ние, ко­то­рое его ужас­ну­ло. Па­ра­докс за­клю­чал­ся в том, что стра­ну, ко­то­рую Ма­я­ков­ский невзлю­бил за­оч­но, он хо­тел уви­деть боль­ше все­го на све­те.

В аме­ри­кан­ской визе Ма­я­ков­ско­му от­ка­зы­ва­ли два­жды. Сла­ва «ре­во­лю­ци­он­но­го гор­ло­па­на» на­сто­ра­жи­ва­ла кон­суль­ских чи­нов­ни­ков. Но поэт был упрям. В мае 1925 года он ре­шил взять Шта­ты из­мо­ром: ку­пил би­лет до Мек­си­ки и от­пра­вил­ся в об­ход че­рез Ат­лан­ти­ку, Кубу и мек­си­кан­скую гра­ни­цу. Впе­ре­ди было са­мое дол­гое пу­те­ше­ствие в его жиз­ни — с 25 мая по 22 но­яб­ря 1925 года.

Что же за­став­ля­ло по­эта, вос­пе­вав­ше­го со­вет­скую ре­во­лю­цию, так стре­мить­ся в ци­та­дель ка­пи­та­лиз­ма? И по­че­му уви­ден­ное од­но­вре­мен­но вос­хи­ти­ло и от­вра­ти­ло его? От­ве­ты — в за­пи­сях са­мо­го Ма­я­ков­ско­го и вос­по­ми­на­ни­ях со­вре­мен­ни­ков. Бит­ва за визу: ху­дож­ник вме­сто аги­та­то­ра «Я зем­ной шар чуть не весь обо­шёл», — поды­то­жит по­том Ма­я­ков­ский в по­э­ме «Хо­ро­шо!»

Но до 1925 года за­пад­нее Бер­ли­на и Па­ри­жа он не бы­вал. Аме­ри­ка ма­ни­ла его за­дол­го до ре­аль­ной по­езд­ки. Ещё в 1920 году в по­э­ме «150 000 000» он от­пра­вил сво­е­го ге­роя Ива­на в Чи­ка­го, бук­валь­но во­дил его по ули­цам го­ро­да, ко­то­ро­го сам ни­ко­гда не ви­дел. А в по­э­ме «Про это» (1923) упо­ми­нал Бруклин­ский мост, слов­но уже по­бы­вал там.

Офи­ци­аль­но по­езд­ка име­ла несколь­ко це­лей. Во-пер­вых, по­ли­ти­че­ская мис­сия: по­ка­зать «ли­цо» но­вой Рос­сии, рас­про­стра­нить идеи ре­во­лю­ции. Ма­я­ков­ский пла­ни­ро­вал встре­чи с ле­вы­ми кру­га­ми, эми­гран­та­ми, про­грес­сив­ны­ми де­я­те­ля­ми ис­кус­ства. Во-вто­рых, твор­че­ский ин­те­рес: уви­деть тех­ни­че­ский про­гресс, ур­ба­низм, ин­ду­стрию — всё то, что мог­ло стать мо­де­лью для по­стро­е­ния но­во­го со­вет­ско­го об­ще­ства.

Но была и тре­тья, лич­ная при­чи­на. В 1924 году у Ма­я­ков­ско­го слу­чил­ся кри­зис в от­но­ше­ни­ях с Ли­лей Брик. Как сви­де­тель­ство­ва­ла Эль­за Три­о­ле, поэт пре­бы­вал в со­сто­я­нии острой де­прес­сии. Аме­ри­ка да­ва­ла на­деж­ду как-то пре­одо­леть этот кри­зис, на­чать но­вую жизнь. В Па­ри­же, от­ку­да Ма­я­ков­ский от­плы­вал в Аме­ри­ку, слу­чи­лась непри­ят­ность.

По офи­ци­аль­ной вер­сии, у него укра­ли бу­маж­ник с 25 000 фран­ков — все­ми день­га­ми на по­езд­ку. По неофи­ци­аль­ной ― Ма­я­ков­ский эти день­ги про­иг­рал. На по­мощь при­шёл Го­сиз­дат, ко­то­рый вы­дал аванс за бу­ду­щее че­ты­рёх­том­ное со­бра­ние со­чи­не­ний, так что 21 июня 1925 года поэт под­нял­ся на борт па­ро­хо­да «Эс­па­нь».

Околь­ны­ми пу­тя­ми: че­рез оке­ан и гра­ни­цу «Па­ро­ход ма­лень­кий, вро­де на­ше­го “ГУМ’а”. Три клас­са, две тру­бы, одно кино, кафе-сто­ло­вая, биб­лио­те­ка, кон­церт­ный зал и га­зе­та “Ат­лан­тик”», — за­пи­сал Ма­я­ков­ский. Во­сем­на­дцать дней в оке­ане он не те­рял вре­ме­ни да­ром: пи­сал сти­хи «Ис­па­ни­я», «6 мо­на­хинь», «Ат­лан­ти­че­ский оке­ан», «Мел­кая фи­ло­со­фия на глу­бо­ких ме­стах», «Б­лек энд уай­т», «Хри­сто­фор Ко­лум­б».

Ко­рабль при­был в Га­ва­ну 5 июля. За­тем — Мек­си­ка, где поэт про­дол­жил ви­зо­вые хло­по­ты. Здесь он про­был око­ло 20 дней: по­бы­вал в на­ци­о­наль­ном му­зее, на кор­ри­де, по­зна­ко­мил­ся с мест­ны­ми ком­му­ни­ста­ми. И вот 27 июля 1925 года — Ла­ре­до, по­гра­нич­ный го­род меж­ду Мек­си­кой и США. Ан­глий­ским Ма­я­ков­ский не вла­дел.

На «ло­ман­ней­шем по­луфран­цуз­ском, по­лу­ан­глий­ском язы­ке» он пы­тал­ся объ­яс­нить по­гра­нич­ни­ку цель въез­да. Ре­зуль­тат — че­ты­ре часа в по­ли­цей­ском участ­ке. «Си­жу че­ты­ре часа. При­шли и спра­ви­лись, на ка­ком язы­ке буду изъ­яс­нять­ся. Из за­стен­чи­во­сти (нелов­ко не знать ни од­но­го язы­ка) я на­звал фран­цуз­ский. Меня вве­ли в ком­на­ту.

Че­ты­ре гроз­ных дяди и фран­цуз-пе­ре­вод­чи­к», — вспо­ми­нал поэт. Но всё обо­шлось, Аме­ри­ка при­ня­ла его как ту­ри­ста под за­лог в 500 дол­ла­ров. Нью-Йорк: меж­ду вос­тор­гом и разо­ча­ро­ва­ни­ем Ма­я­ков­ский по­се­лил­ся на «а­ри­сто­кра­ти­че­ской ти­хой» Пя­той аве­ню. В ком­па­нии сво­е­го ста­ро­го дру­га, ху­дож­ни­ка и по­эта Да­ви­да Бур­лю­ка, он ис­ко­ле­сил пол­го­ро­да.

Пер­вое впе­чат­ле­ние было оше­лом­ля­ю­щим. Небо­скрё­бы, ско­рость стро­и­тель­ства, мас­штаб — всё это вос­хи­ща­ло по­эта-фу­ту­ри­ста, ис­кав­ше­го но­вые фор­мы для но­во­го мира. «Я люб­лю Нью-Йорк в осен­ние де­ло­вые дни, в буд­ни… Я нена­ви­жу Нью-Йорк в вос­кре­се­нье», — пи­сал он. Это про­ти­во­ре­чие ста­ло лейт­мо­ти­вом всей по­езд­ки.

С од­ной сто­ро­ны — вос­хи­ще­ние тех­ни­че­ским про­грес­сом, с дру­гой — от­вра­ще­ние к ме­щан­ству и стан­дар­ти­за­ции жиз­ни. Но глав­ным от­кры­ти­ем Нью-Йор­ка стал Бруклин­ский мост. Ма­я­ков­ский ча­са­ми сто­ял на нём, лю­бу­ясь ви­дом на го­род и Гуд­зон. Здесь ро­ди­лось одно из луч­ших его аме­ри­кан­ских сти­хо­тво­ре­ний ― «Б­руклин­ский мо­ст» (1925): Я горд вот этой сталь­ною ми­лей, жи­вьём в ней мои ви­де­ния вста­ли ― борь­ба за кон­струк­ции вме­сто сти­лей, рас­чёт су­ро­вый гаек и ста­ли.

Это был един­ствен­ный «ар­те­фак­т», со­еди­ня­ю­щий кра­со­ту кон­струк­ции и функ­ци­о­наль­ность, ко­то­рый пол­но­стью со­от­вет­ство­вал эс­те­ти­че­ским пред­став­ле­ни­ям по­эта-кон­струк­ти­ви­ста. Но тут же, в том же сти­хо­тво­ре­нии, про­ры­ва­ет­ся со­ци­аль­ная боль: Здесь жизнь была од­ним ― без­за­бот­ная, дру­гим ― го­лод­ный про­тяж­ный вой. От­сю­да без­ра­бот­ные в Гуд­зон ки­да­лись вниз го­ло­вой.

Обо­рот­ная сто­ро­на про­грес­са: ни­ще­та и ра­сизм Чем доль­ше Ма­я­ков­ский на­хо­дил­ся в Аме­ри­ке, тем боль­ше его по­ра­жал кон­траст меж­ду бо­гат­ством и ни­ще­той. В сти­хо­тво­ре­нии «Б­лек энд уай­т», на­пи­сан­ном по­сле по­се­ще­ния Га­ва­ны, он со­здал прон­зи­тель­ный об­раз со­ци­аль­ной неспра­вед­ли­во­сти: В Га­ване всё раз­гра­ни­че­но чёт­ко: у бе­лых дол­ла­ры, у чёр­ных — нет. По­это­му Вил­ли сто­ит со щёт­кой у «Эн­ри Клей энд Бок, ли­ми­те­д».

Ра­сизм стал для Ма­я­ков­ско­го силь­ней­шим по­тря­се­ни­ем. На Кубе и в юж­ных шта­тах он уви­дел се­гре­га­цию, уни­же­ние аф­ро­аме­ри­кан­цев, «ми­ро­вые та­бач­ные и са­хар­ные ли­ми­те­ды с де­сят­ка­ми ты­сяч негров, ис­пан­цев и рус­ских ра­бо­чих». В очер­ках «Моё от­кры­тие Аме­ри­ки» он пи­сал о том, как «за крас­ный гал­стук, при­об­ща­ю­щий негра к ев­ро­пей­ской ци­ви­ли­за­ции, на га­ван­ских план­та­ци­ях сги­ба­ют в три по­ги­бе­ли…»

Ма­я­ков­ский с горь­кой иро­ни­ей пред­ла­гал счи­тать под­лин­ны­ми аме­ри­кан­ца­ми не бе­лых ра­си­стов, чьи вар­вар­ские обы­чаи он об­ли­чал, а чер­но­ко­жую об­щи­ну. Имен­но она, по его сло­вам, по­ро­ди­ла глав­ные куль­тур­ные яв­ле­ния: от джа­за и фокс­тро­та до «пре­крас­ных жур­на­ло­в». Имен­но тем­но­ко­жие «ста­ра­ют­ся най­ти и на­хо­дят свою связь с куль­ту­рой ми­ра», вклю­чая в свой пан­те­он Пуш­ки­на и Дюма.

В Нью-Йор­ке поэт бы­вал в Гар­ле­ме — негри­тян­ском квар­та­ле, где уви­дел по­след­ствия ра­со­вой се­гре­га­ции. Эти впе­чат­ле­ния лег­ли в ос­но­ву сти­хо­тво­ре­ния «Си­фи­лис», где тра­ги­че­ская ис­то­рия негри­тян­ской се­мьи ста­но­вит­ся об­ви­ни­тель­ным вы­па­дом про­тив прин­ци­па нера­вен­ства, на ко­то­ром ос­но­ва­но бур­жу­аз­ное го­су­дар­ство. Дет­ройт и за­вод Фор­да: вос­торг и ужас В Дет­ройт к Ген­ри Фор­ду Ма­я­ков­ский «шёл в боль­шом вол­не­ни­и».

За­вод про­из­вёл на него двой­ствен­ное впе­чат­ле­ние. С од­ной сто­ро­ны — вос­хи­ще­ние: «Чи­сто­та вы­ли­зан­ная. Ни­кто не оста­но­вит­ся ни на се­кун­ду… Ни го­ло­сов, ни от­дель­ных по­гро­мы­хи­ва­ний. Толь­ко об­щий се­рьёз­ный гул… За ин­стру­мен­таль­ной, за штам­по­валь­ной и ли­тей­ной на­чи­на­ет­ся зна­ме­ни­тая фор­дов­ская цепь... Са­дят­ся го­лые шас­си, как буд­то ав­то­мо­би­ли ещё без шта­нов.

Кла­дут над­ко­лёс­ные кры­лья, ав­то­мо­биль дви­жет­ся с вами вме­сте к мо­тор­щи­кам, кра­ны са­жа­ют ку­зов, под­ка­ты­ва­ют­ся ко­лё­са, буб­ли­ка­ми из-под по­тол­ка бес­пре­рыв­но ска­ты­ва­ют­ся шины, ра­бо­чие с-под цепи сни­зу что-то под­би­ва­ют мо­лот­ко­м». Но за этой от­ла­жен­ной «ма­ши­ной» Ма­я­ков­ский раз­гля­дел че­ло­ве­че­скую тра­ге­дию: «В че­ты­ре часа я смот­рел у фор­дов­ских во­рот вы­хо­дя­щую сме­ну, — люди ва­ли­лись в трам­ваи и тут же за­сы­па­ли, обес­си­лев». Ста­рый фор­дов­ский ра­бо­чий, бро­сив­ший ра­бо­ту че­рез два года из-за ту­бер­ку­лё­за, рас­ска­зал по­эту прав­ду о «ра­е» кон­вей­ер­но­го про­из­вод­ства: «Это они па­рад­ную по­ка­зы­ва­ют, вот я бы вас по­вёл в куз­ни­цы на Ри­вер, где по­ло­ви­на ра­бо­та­ет в огне, а дру­гая в гря­зи и во­де».

У ра­бо­чих не было вре­ме­ни ни на пе­ре­кус, ни на от­дых, ни на лич­ную жизнь. Вось­ми­ча­со­вой ра­бо­чий день, ко­то­рым так гор­дил­ся Форд, на деле озна­чал «сдель­щи­ну», что­бы кон­вей­ер не оста­нав­ли­вал­ся ни на ми­ну­ту. Чи­ка­го: го­род без при­крас О Чи­ка­го Ма­я­ков­ский пи­сал с осо­бым чув­ством. Ещё до по­езд­ки он со­здал по­э­му об этом го­ро­де («150 000 000»).

Те­перь он мог про­ве­рить свои фан­та­зии ре­аль­но­стью: «Кри­ти­ки пи­са­ли, что моё Чи­ка­го мог­ло быть на­пи­са­но толь­ко че­ло­ве­ком, ни­ко­гда не ви­дав­шим это­го го­ро­да. Го­во­ри­ли: если я уви­жу Чи­ка­го, я из­ме­ню опи­са­ние. Те­перь я Чи­ка­го ви­дел. Я про­ве­рил по­э­му на чи­ка­г­цах — она не вы­зы­ва­ла у них скеп­ти­че­ских улы­бок — на­обор­от, как буд­то по­ка­зы­ва­ла дру­гую чи­каг­скую сто­ро­ну».

В Чи­ка­го поэт стал сви­де­те­лем за­ба­стов­ки на фаб­ри­ке, по­бы­вал на бой­нях — «од­но из гнус­ней­ших зре­лищ моей жиз­ни». Он уви­дел го­род, ко­то­рый «не сты­дит­ся сво­их фаб­рик, не от­сту­па­ет с ними на окра­и­ны». Но за этой чест­но­стью скры­ва­лась же­сто­кость: «Чи­ка­го — ме­сто сен­са­ци­он­ных убийств, ме­сто ле­ген­дар­ных бан­ди­то­в».

Элли Джонс: тай­ная лю­бовь за оке­а­ном Но по­эта в Аме­ри­ке вол­но­ва­ли не толь­ко со­ци­аль­ные кон­тра­сты. На од­ном из по­э­ти­че­ских ве­че­ров в Нью-Йор­ке Да­вид Бур­люк по­зна­ко­мил его с рус­ской эми­грант­кой Ели­за­ве­той Зи­берт, из­вест­ной как Элли Джонс. Она ра­бо­та­ла пе­ре­вод­чи­цей и по­мо­га­ла Ма­я­ков­ско­му об­щать­ся с окру­жа­ю­щи­ми.

Три ме­ся­ца ро­ма­на пе­ре­вер­ну­ли жизнь обо­их. Они ви­де­лись каж­дый день, по­се­ща­ли би­льярд­ные, кафе, джаз-клу­бы, от­ды­ха­ли на бе­ре­гу Гуд­зо­на. Пер­вой услы­ша­ла сти­хо­тво­ре­ние «Б­руклин­ский мо­ст» имен­но Элли — Ма­я­ков­ский на­пи­сал его сра­зу по­сле того, как они вме­сте по­се­ти­ли мост. Че­рез семь ме­ся­цев по­сле отъ­ез­да по­эта, 15 июня 1926 года у Элли ро­ди­лась дочь — Хе­лен Пат­ри­сия Джонс.

В миру её бу­дут знать как Пат­ри­сию Томп­сон, а в Рос­сии — как Еле­ну Вла­ди­ми­ров­ну Ма­я­ков­скую. Ма­я­ков­ский узнал о рож­де­нии до­че­ри из пись­ма и был счаст­лив. «Две ми­лые мои Элли. Я по вам уже со­ску­чил­ся... Це­лую вам все во­семь лап», — пи­сал он ма­те­ри и до­че­ри. Уви­деть дочь Ма­я­ков­ско­му уда­лось толь­ко раз — в 1929 году в Ниц­це, куда он при­е­хал из Па­ри­жа.

Трёх­лет­няя Пат­ри­сия по­да­ри­ла отцу пар­ке­ров­скую руч­ку. Боль­ше они не встре­ча­лись. В пред­смерт­ной за­пис­ке 14 ап­ре­ля 1930 года поэт не упо­мя­нул о до­че­ри, воз­мож­но, что­бы убе­речь её от пре­сле­до­ва­ний НКВД. В за­пис­ной книж­ке № 67 оста­лось толь­ко одно сло­во, на­пи­сан­ное ка­ран­да­шом: «Доч­ка». Тай­на аме­ри­кан­ской до­че­ри Ма­я­ков­ско­го была рас­кры­та толь­ко в 1991 году, ко­гда 65-лет­няя Пат­ри­сия Томп­сон ре­ши­лась рас­ска­зать ис­то­рию сво­их ро­ди­те­лей: «По­лон­ская ска­за­ла мне, что отец сде­лал это, что­бы нас за­щи­тить.

Её он за­щи­тил, ко­гда вклю­чил в за­ве­ща­ние, а нас — на­обор­от, не упо­мя­нув. Я не уве­ре­на, что до­жи­ла бы спо­кой­но до этих дней, если бы то­гда НКВД ста­ло из­вест­но, что у со­вет­ско­го по­эта Ма­я­ков­ско­го в Аме­ри­ке рас­тёт ре­бё­нок от до­че­ри ку­ла­ка. Я знаю, что он лю­бил меня, что ему в ра­дость было стать от­цом.

Но он бо­ял­ся. Быть же­ной или ре­бён­ком ина­ко­мыс­ля­ще­го было небез­опас­но. А Ма­я­ков­ский ста­но­вил­ся ина­ко­мыс­ля­щим: если вы про­чи­та­е­те его пье­сы, то уви­ди­те, что он кри­ти­ко­вал бю­ро­кра­тию и то на­прав­ле­ние, в ко­то­ром дви­га­лась ре­во­лю­ция. Мать не ви­ни­ла его, и я не ви­ню». Из ин­тер­вью Пат­ри­сии Томп­сон с Ана­ста­си­ей Ор­лян­ской «Моё от­кры­тие Аме­ри­ки»: что по­нял поэт Па­ро­ход «Ро­шам­бо» увёз Ма­я­ков­ско­го из Аме­ри­ки 28 ок­тяб­ря 1925 года.

Впе­ре­ди были вы­ступ­ле­ния в со­вет­ских го­ро­дах, где поэт рас­ска­зы­вал об уви­ден­ном за оке­а­ном. В ав­гу­сте 1926 года вы­шла кни­га очер­ков «Моё от­кры­тие Аме­ри­ки» — ед­кая, страст­ная, пол­ная со­ци­аль­ной боли. Ма­я­ков­ский уви­дел в Аме­ри­ке глав­ное про­ти­во­ре­чие ка­пи­та­лиз­ма. Стра­на, со­здав­шая неве­ро­ят­ные тех­но­ло­гии, ока­за­лась неспо­соб­ной со­здать спра­вед­ли­вое об­ще­ство.

Небо­скрё­бы со­сед­ство­ва­ли с тру­що­ба­ми. Кон­вей­е­ры Фор­да пре­вра­ща­ли лю­дей в при­дат­ки ма­шин. Го­ро­да уто­па­ют в ог­нях элек­три­че­ства, но бо­га­тые люди пред­по­чи­та­ют ужи­нать при све­чах, иг­рая в «ста­ри­ну». Осо­бен­но по­ра­зи­ло по­эта от­сут­ствие свя­зи меж­ду тех­ни­че­ским про­грес­сом и че­ло­ве­че­ским раз­ви­ти­ем. Как от­ме­чал ли­те­ра­ту­ро­вед Олег Проску­рин: «Он ожи­дал, что но­вый го­род, центр но­вой тех­но­ло­ги­че­ской ци­ви­ли­за­ции дол­жен со­здать ка­кие-то но­вые фор­мы быта, че­ло­ве­че­ских от­но­ше­ний, про­ду­ци­ро­вать но­вые цен­но­сти.

И вдруг он с удив­ле­ни­ем на­блю­да­ет… ар­ха­ич­но­сть». И всё же Аме­ри­ка дала Ма­я­ков­ско­му боль­ше, чем он ожи­дал. Она по­да­ри­ла ему но­вую лю­бовь и дочь, о ко­то­рых он мол­чал, но пом­нил до по­след­не­го дня. Она дала ма­те­ри­ал для це­ло­го цик­ла сти­хо­тво­ре­ний, сре­ди ко­то­рых — ше­девр «Б­руклин­ский мо­ст». Она за­ста­ви­ла по-но­во­му осмыс­лить за­да­чи со­вет­ско­го стро­и­тель­ства: взять у ка­пи­та­лиз­ма фор­му, но на­пол­нить её иным, че­ло­веч­ным со­дер­жа­ни­ем.

Па­ра­докс про­ща­ния В на­ча­ле де­каб­ря 1925 года в мос­ков­ском По­ли­тех­ни­че­ском му­зее Ма­я­ков­ский де­лал до­клад «Моё от­кры­тие Аме­ри­ки». Зал был пе­ре­пол­нен. Мос­ков­ский кор­ре­спон­дент «Нью-Йорк тайм­с» оза­гла­вил свою за­мет­ку: «Крас­ный поэт изоб­ра­жа­ет нас по­ме­шан­ны­ми на дол­ла­рах». Под­за­го­ло­вок гла­сил: «День­ги опре­де­ля­ют наше ис­кус­ство, лю­бовь, мо­раль и пра­во­су­ди­е».

В сти­хо­тво­ре­нии «Раз­го­вор с фин­ин­спек­то­ром о по­э­зи­и» (1926) Ма­я­ков­ский при­зна­вал­ся: «Я в дол­гу пе­ред бро­д­вей­ской лам­пи­о­ни­ей». Он чув­ство­вал, что не смог опи­сать Аме­ри­ку так, как она того за­слу­жи­ва­ла: во всей её слож­но­сти и про­ти­во­ре­чи­во­сти. Стра­на, ко­то­рую он хо­тел «за­крыть и слег­ка по­чи­стить», на­все­гда оста­лась в его сти­хах и в его серд­це.

В кон­це кон­цов, в очер­ках по­эта есть ин­те­рес­ные мыс­ли, ко­то­рые мож­но при­нять за про­ро­че­ство: «Пе­ред ра­бот­ни­ка­ми ис­кус­ства вста­ёт за­да­ча Лефа: не вос­пе­ва­ние тех­ни­ки, а обуз­да­ние её во имя ин­те­ре­сов че­ло­ве­че­ства. Не эс­те­ти­че­ское лю­бо­ва­ние же­лез­ны­ми по­жар­ны­ми лест­ни­ца­ми небо­скрё­бов, а про­стая ор­га­ни­за­ция жи­лья. Что ав­то­мо­биль?..

Ав­то­мо­би­лей мно­го, пора по­ду­мать, что­бы они не во­ня­ли на ули­цах <...> Без­мо­тор­ный по­лёт, бес­про­во­лоч­ный те­ле­граф, ра­дио, бусы, вы­тес­ня­ю­щие рель­со­вые трам­ваи, соб­веи, унёс­шие под зем­лю вся­кую ви­ди­мость <...> Мо­жет быть, зав­траш­няя тех­ни­ка, уми­льо­ни­вая силы че­ло­ве­ка, пой­дёт по пути уни­что­же­ния стро­ек, гро­хо­та и про­чей тех­ни­че­ской внеш­но­сти».

Аме­ри­ка для Ма­я­ков­ско­го ста­ла зер­ка­лом, в ко­то­ром от­ра­зи­лась не толь­ко мощь столь же­лан­но­го для него тех­но­кра­ти­че­ско­го бу­ду­ще­го, но и тём­ная без­дна, в ко­то­рую это бу­ду­щее мо­жет ска­тить­ся без че­ло­веч­ной идео­ло­гии. Он уви­дел, что сталь и бе­тон — все­го лишь обо­лоч­ка, под­лин­ным со­дер­жа­ни­ем ци­ви­ли­за­ции оста­ёт­ся че­ло­век. Его от­кры­тие ока­за­лось горь­ким: мож­но по­стро­ить Бруклин­ский мост, но не по­стро­ить мост меж­ду ра­са­ми и клас­са­ми.

Эта по­езд­ка на­все­гда раз­де­ли­ла его мир на «до» и «по­сле», за­ста­вив смот­реть на со­вет­ский про­ект че­рез приз­му уви­ден­но­го за оке­а­ном: не толь­ко с вос­тор­гом, но и с тре­во­гой.