«Я принадлежу русскому языку»: 30 лет назад умер Иосиф Бродский

Трид­цать лет на­зад в Нью-Йор­ке умер Иосиф Брод­ский (1940–1996). Толь­ко сей­час со­вре­мен­ная рус­ская по­э­зия осво­бож­да­ет­ся от его вли­я­ния, ко­то­рое (осо­бен­но в от­но­ше­нии ли­те­ра­тур­ной мо­ло­дё­жи) дол­гое вре­мя было дей­стви­тель­но огром­но. Счи­таю, что для но­вых вре­мён ак­ту­аль­нее иные вли­я­ния, иные ори­ен­ти­ры… Но это, мо­жет быть, и к луч­ше­му: на­ко­нец-то пе­ре­чи­та­ем его сти­хи и эссе спо­кой­но, от­ка­зав­шись от вос­хва­ле­ния или нис­про­вер­же­ния.

Хочу вспом­нить несколь­ко вы­ска­зы­ва­ний Иоси­фа Алек­сан­дро­ви­ча о ве­щах, ко­то­рые про­дол­жа­ют оста­вать­ся прин­ци­пи­аль­но важ­ны­ми и се­год­ня. «Мне горь­ко уез­жать из Рос­си­и» В 1972 году, сра­зу пе­ред эми­гра­ци­ей (ко­то­рая от­нюдь не была доб­ро­воль­ной, че­рез несколь­ко лет Брод­ский шут­ли­во на­пи­шет об этом « я сме­нил им­пе­рию. Этот шаг про­дик­то­ван был тем, что нес­ло го­ре­лы­м» ), он от­пра­вил пись­мо ру­ко­во­ди­те­лю СССР Л.

И. Бреж­не­ву. Брод­ский про­сил поз­во­лить ему участ­во­вать в оте­че­ствен­ном ли­те­ра­тур­ном про­цес­се (на­при­мер, в ка­че­стве пе­ре­вод­чи­ка). От­ве­та не по­лу­чил. Од­на­ко на­пи­сан­ное оста­лось, ста­ло ши­ро­ко из­вест­ным — ду­маю, умест­но про­ци­ти­ро­вать это пись­мо ещё раз: «Я при­над­ле­жу к рус­ской куль­ту­ре, я со­знаю себя её ча­стью, сла­га­е­мым, и ни­ка­кая пе­ре­ме­на ме­ста на ко­неч­ный ре­зуль­тат по­вли­ять не смо­жет.

Язык — вещь бо­лее древ­няя и бо­лее неиз­беж­ная, чем го­су­дар­ство. Я при­над­ле­жу рус­ско­му язы­ку, а что ка­са­ет­ся го­су­дар­ства, то, с моей точ­ки зре­ния, ме­рой пат­ри­о­тиз­ма пи­са­те­ля яв­ля­ет­ся то, как он пи­шет на язы­ке на­ро­да, сре­ди ко­то­ро­го жи­вёт, а не клят­вы с три­бу­ны. Мне горь­ко уез­жать из Рос­сии. Я здесь ро­дил­ся, вы­рос, жил, и всем, что имею за ду­шой, я обя­зан ей.

Всё пло­хое, что вы­па­да­ло на мою долю, с лих­вой пе­ре­кры­ва­лось хо­ро­шим, и я ни­ко­гда не чув­ство­вал себя оби­жен­ным Оте­че­ством. Не чув­ствую и сей­час. Ибо, пе­ре­ста­вая быть граж­да­ни­ном СССР, я не пе­ре­стаю быть рус­ским по­этом. Я верю, что я вер­нусь; по­эты все­гда воз­вра­ща­ют­ся: во пло­ти или на бу­ма­ге». Нель­зя не за­ме­тить, на­сколь­ко да­ле­ки эти бла­го­род­ные, глу­бо­кие сло­ва от эмо­ций по­спеш­но бе­гу­щих из Рос­сии ны­неш­них оби­жен­ных «ре­ло­кан­то­в»!

Неуди­ви­тель­но, что они объ­яви­ли Брод­ско­го чуть ли не «ват­ни­ко­м» и сбро­си­ли с па­ро­хо­да со­вре­мен­но­сти (их со­вре­мен­но­сти, само со­бой, ре­ло­кант­ской). «В сто­ро­ну лич­но­сти» Судь­ба книж­ной куль­ту­ры вол­но­ва­ла Брод­ско­го ещё то­гда, ко­гда пря­мой угро­зы этой куль­ту­ры (той, что мы ви­дим сей­час) вро­де бы и не было. Но он был оза­бо­чен тем, что люди ста­ли мень­ше чи­тать, осо­бен­но по­э­зии и се­рьёз­ных книг.

Как и тем, что куль­ту­ра со­сре­до­та­чи­ва­ет­ся в ру­ках мень­шин­ства. «В ис­то­рии на­ше­го вида, в ис­то­рии «са­пи­ен­са», кни­га — фе­но­мен ан­тро­по­ло­ги­че­ский, ана­ло­гич­ный по сути изоб­ре­те­нию ко­ле­са. Воз­ник­шая для того, чтоб дать нам пред­став­ле­ние не столь­ко о на­ших ис­то­ках, сколь­ко о том, на что «са­пи­ен­с» этот спо­со­бен, кни­га яв­ля­ет­ся сред­ством пе­ре­ме­ще­ния в про­стран­стве опы­та со ско­ро­стью пе­ре­во­ра­чи­ва­е­мой стра­ни­цы…

Бег­ство это — бег­ство в сто­ро­ну необ­ще­го вы­ра­же­ния лица, в сто­ро­ну чис­ли­те­ля, в сто­ро­ну лич­но­сти, в сто­ро­ну част­но­сти. По чье­му бы об­ра­зу и по­до­бию мы не были со­зда­ны, нас уже пять мил­ли­ар­дов, и дру­го­го бу­ду­ще­го, кро­ме очер­чен­но­го ис­кус­ством, у че­ло­ве­ка нет… Во вся­ком слу­чае по­ло­же­ние, при ко­то­ром ис­кус­ство во­об­ще и ли­те­ра­ту­ра в част­но­сти яв­ля­ет­ся до­сто­я­ни­ем (пре­ро­га­ти­вой) мень­шин­ства, пред­став­ля­ет­ся мне нездо­ро­вым и угро­жа­ю­щи­м».

За­ви­си­мость от язы­ка Ну а на­блю­де­ние Брод­ско­го о тех­ни­ке и са­мой при­ро­де со­чи­не­ния сти­хов, по­жа­луй, са­мое тон­кое и глу­бо­кое, что я чи­тал на этот счёт. И — аб­со­лют­но вер­ное. «На­чи­ная сти­хо­тво­ре­ние, поэт, как пра­ви­ло, не зна­ет, чем оно кон­чит­ся, и по­рой ока­зы­ва­ет­ся очень удив­лён тем, что по­лу­чи­лось, ибо ча­сто по­лу­ча­ет­ся луч­ше, чем он пред­по­ла­гал, ча­сто мысль его за­хо­дит даль­ше, чем он рас­счи­ты­вал.

Это и есть тот мо­мент, ко­гда бу­ду­щее язы­ка вме­ши­ва­ет­ся в его на­сто­я­щее. Пи­шу­щий сти­хо­тво­ре­ние пи­шет его преж­де все­го по­то­му, что сти­хо­тво­ре­ние — ко­лос­саль­ный уско­ри­тель со­зна­ния, мыш­ле­ния, ми­ро­ощу­ще­ния. Ис­пы­тав это уско­ре­ние еди­нож­ды, че­ло­век уже не в со­сто­я­нии от­ка­зать­ся от по­вто­ре­ния это­го опы­та, он впа­да­ет в за­ви­си­мость от это­го про­цес­са...

Че­ло­век, на­хо­дя­щий­ся в по­доб­ной за­ви­си­мо­сти от язы­ка, я по­ла­гаю, и на­зы­ва­ет­ся по­это­м». Это — за­клю­чи­тель­ные, са­мые удар­ные сло­ва его «Но­бе­лев­ской лек­ци­и» 1987 года. Не быть жерт­вой А этот со­вет Брод­ско­го вы­пуск­ни­кам од­но­го из аме­ри­кан­ских уни­вер­си­те­тов вполне мож­но при­ме­нить и к лю­бой пер­со­наль­ной био­гра­фии, и к жиз­ни це­лых на­ро­дов и стран.

Вся­че­ски из­бе­гай­те при­пи­сы­вать себе ста­тус жерт­вы... Ка­ким бы от­вра­ти­тель­ным ни было ваше по­ло­же­ние, ста­рай­тесь не ви­нить в этом внеш­ние силы: ис­то­рию, го­су­дар­ство, на­чаль­ство, расу, ро­ди­те­лей, фазу луны, дет­ство, несвое­вре­мен­ную вы­сад­ку на гор­шок и т. д. Меню об­шир­ное и скуч­ное, и сами его об­шир­ность и ску­ка до­ста­точ­но оскор­би­тель­ны, что­бы вос­ста­но­вить ра­зум про­тив поль­зо­ва­ния им.

В мо­мент, ко­гда вы воз­ла­га­е­те вину на что-то, вы под­ры­ва­е­те соб­ствен­ную ре­ши­мость что-ни­будь из­ме­нить… Всё так. Про­ве­ре­но бес­чис­лен­ны­ми судь­ба­ми и це­лы­ми ис­то­ри­че­ски­ми эпо­ха­ми…