«Я работаю, как вельможа»: к 95-летию поэта Николая Анциферова

Его на­зы­ва­ли луч­шим шах­тёр­ским по­этом. Воз­мож­но, спу­стя годы, до­жи­ви он до се­дин, в нём успе­ли бы раз­гля­деть и глу­бо­ко­го ав­то­ра с усто­яв­шим­ся ми­ро­воз­зре­ни­ем. Но он ушёл рано, оста­вив по­сле себя лишь несколь­ко сбор­ни­ков, из­дан­ных в До­нец­ке и Москве, несколь­ко из­вест­ных строк, за ко­то­ры­ми не толь­ко лич­ная судь­ба, но и душа, об­лик це­ло­го Дон­бас­са…

28 ок­тяб­ря 1930 года в Ма­ке­ев­ке в потом­ствен­ной шах­тёр­ской се­мье ро­дил­ся Ни­ко­лай Сте­па­но­вич Ан­ци­фе­ров . Се­год­ня по­эту ис­пол­ни­лось бы 95 лет. Я ра­бо­таю, как вель­мо­жа, Я ра­бо­таю толь­ко лёжа. Не най­ти ра­бо­тен­ки кра­ше, Не для каж­до­го эта честь. Это – толь­ко в за­бое на­шем: Толь­ко лёжа – ни встать, ни сесть.

Эти стро­ки зна­ко­мы мно­гим, и уж точ­но каж­до­му в Дон­бас­се. Из них сра­зу ста­но­вит­ся по­нят­но, что «вель­мо­жа» – это шах­тёр, и уго­лёк он ру­ба­ет в уз­ком штре­ке, вы­со­та ко­то­ро­го по­рой не боль­ше мет­ра… Мо­ло­дой гор­няк ма­ке­ев­ской шах­ты им. Ба­то­ва знал, о чём пи­сал, по­то­му что про­шёл эту под­зем­ную шко­лу лич­но: Я хочу ска­зать о зем­ля­ках.

Мо­жет быть, по­лу­чит­ся ко­ря­во, Всё-таки Гор­няк о гор­ня­ках, Как могу, Ска­зать Имею пра­во… Ко­гда Ни­ко­лаю едва ис­пол­ни­лось 11 лет, на­ча­лась Ве­ли­кая Оте­че­ствен­ная вой­на, го­лод, раз­ру­ха. И рас­стре­лы мир­ных жи­те­лей, на ко­то­рые при­во­ди­ли даже школь­ни­ков. Сре­ди этих де­тей был и Коля Ан­ци­фе­ров. Позд­нее он на­пи­сал цикл под на­зва­ни­ем «Ок­ку­па­ци­я», в ко­то­ром осо­бен­но по­тря­са­ет сво­ей ху­до­же­ствен­ной до­ку­мен­таль­но­стью сти­хо­тво­ре­ние «Рас­стрел».

При­ве­ду лишь неболь­шой фраг­мент страш­но­го сви­де­тель­ства, за­пе­чат­лён­но­го гла­за­ми ре­бён­ка и стро­кой по­эта. Офи­цер, мо­ло­дой че­ло­век, Иде­аль­ная внеш­ность ра­со­вая, Сма­ко­вал ро­стов­ский «Каз­бек», На ла­до­ни мо­нет­ку под­бра­сы­вая. Пред­ло­жил, что­бы мы на порт­фе­ли (Дабы не про­сту­дить­ся) сели, Осто­рож­но — зем­ля сы­рая!

По­же­лав про­жить по сто лет, Эле­гант­но до­стал пи­сто­лет. Плен­ных вы­ве­ли из са­рая… По­сле вой­ны Ни­ко­лай окон­чил ре­мес­лен­ное учи­ли­ще и ра­бо­тал на шах­те элек­тро­сле­са­рем. Пер­вая его пуб­ли­ка­ция со­сто­я­лась 20 мая 1951 года в га­зе­те «Ма­ке­ев­ский ра­бо­чий», поз­же – в «Ком­со­моль­це Дон­бас­са». До­нец­кий жур­на­лист и друг по­эта Ана­то­лий Мар­ты­нов вспо­ми­нал: «Он при­нёс к нам в ре­дак­цию мно­го гру­бо­ва­тых, но очень мет­ких и точ­ных шах­тёр­ских сло­ве­чек и вы­ра­же­ний – из них и со­став­лял­ся непо­вто­ри­мый шахт­ный «за­пах» его сти­хо­в».

Окон­чив ве­чер­нюю шко­лу, Ни­ко­лай по­сту­пил в Ли­те­ра­тур­ный ин­сти­тут им. Горь­ко­го в Москве, где его та­лант за­ме­ти­ли и оце­ни­ли Ни­ко­лай Ти­хо­нов, Яро­слав Сме­ля­ков, Алек­сандр Твар­дов­ский, Ни­ко­лай Асе­ев. Ев­ге­ний Ев­ту­шен­ко, пуб­ли­куя сти­хи Ан­ци­фе­ро­ва в жур­на­ле «О­го­нёк», от­ме­чал: «Свер­кая ярост­но го­лу­бы­ми гла­за­ми, он чи­тал нам сти­хи, утвер­ждая ве­ли­кое под­зем­ное брат­ство»...

А став­ший Ни­ко­лаю близ­ким дру­гом ма­стер Ли­т­ин­сти­ту­та Сер­гей Смир­нов на­пи­сал так: «Сти­хи Ни­ко­лая Ан­ци­фе­ро­ва по­хо­жи на кус­ки ан­тра­ци­та, в ко­то­рых скон­цен­три­ро­ва­ны твер­дость и пла­мя, ве­со­мость и энер­ги­я», «В них све­тил­ся ого­нёк юмо­ра. В них при­сут­ство­ва­ла раз­го­вор­ная ин­то­на­ция и афо­ри­стич­ность — неотъ­ем­ле­мые эле­мен­ты соч­ной на­род­ной речи…» Кста­ти фра­зео­ло­гизм «В бе­лых та­поч­ках и в гро­бу», ко­то­рый ис­поль­зо­ван во все­на­род­но лю­би­мом филь­ме «Брил­ли­ан­то­вая ру­ка», ушёл в на­род из иро­ни­че­ско­го сти­хо­тво­ре­ния Ан­ци­фе­ро­ва «Кре­ще­ни­е».

По сю­же­ту мо­ло­дой шах­тёр по­сле про­из­вод­ствен­ной ссо­ры в за­бое в серд­цах пред­ста­вил сво­е­го на­чаль­ни­ка-бри­га­ди­ра в гро­бу в бе­лых та­поч­ках. Их раз­молв­ка была недол­гой, и уже ве­че­ром они по­ми­ри­лись. В ко­рот­кой био­гра­фии Ни­ко­лая Ан­ци­фе­ро­ва яр­ким ро­счер­ком вы­де­ля­ет­ся его встре­ча с Жа­ном По­лем Сарт­ром . Фран­цуз-фи­ло­соф в Москве зна­ко­мил­ся с со­вет­ски­ми пи­са­те­ля­ми, в том чис­ле по­се­тил Ли­те­ра­тур­ный ин­сти­тут.

Он вни­ма­тель­но всмат­ри­вал­ся в лица сту­ден­тов, пока рек­тор вуза од­но­го за дру­гим пред­став­лял их, при­гла­шая вы­сту­пить. И по­чти каж­до­му Сартр за­да­вал един­ствен­ный во­прос: – По­че­му вы ре­ши­ли стать по­этом? И в от­вет слы­шал: быть по­лез­ным сво­е­му на­ро­ду, слу­жить Ро­дине, хочу вос­петь руки ра­бо­че­го клас­са… Сартр ску­чал.

Пока не вы­шел Ан­ци­фе­ров и не ру­ба­нул сво­е­го «Вель­мо­жу». Фран­цуз встре­пе­нул­ся: – С то­бою всё ясно, юно­ша! Ты здесь на­хо­дишь­ся по при­чине та­лан­та. Та­лант и толь­ко та­лант мо­жет вос­петь свою ро­ди­ну... На­де­юсь, это ты тоже по­нял!? – пе­ре­ве­ли «вель­мо­же» сло­ва Сарт­ра. Ан­ци­фе­ров за­сме­ял­ся: – Я за­хо­тел стать по­этом, по­то­му что знаю: де­воч­ки по­этов лю­бят.

Жан Поль Сартр вско­чил со сво­е­го ме­ста, об­нял шут­ни­ка и про­из­нёс: – Из тебя вый­дет поэт. И – боль­шой! Как твоя фа­ми­лия? Я буду сле­дить за то­бой... Ко­гда я вы­хо­жу из-под зем­ли, так улы­ба­юсь солн­цу, буд­то с ним не ви­дел­ся сто ты­сяч лет и зим, и вдруг уви­дел, вый­дя из зем­ли. До­мой я мимо клад­би­ща иду.

Я воз­дух пью — и не могу на­пить­ся. На на­шем клад­би­ще, как в го­род­ском саду: цве­тёт ака­ция, на­сви­сты­ва­ют пти­цы… «При­вет, ре­бя­та. Я опять в го­стях», — ска­жу, сняв кеп­ку, хол­ми­кам мо­гиль­ным. И под ака­ци­ей с тра­вин­кою в зу­бах усну бес­печ­ным, мо­ло­дым и силь­ным. Я час про­сплю. А мо­жет быть, все пять. Меня раз­бу­дит род­ствен­ни­ца чья-то и ска­жет, что на­клю­кал­ся опять, что ни­че­го не до­ро­го, не свя­то…

Вы, люди-судьи, не все­гда пра­вы: я пьян не от бу­ты­лоч­но­го зе­лья — я опья­нел, при­дя из под­зе­ме­лья, от сви­ста птиц, от зе­ле­ни тра­вы… Но я пе­ре­чить жен­щине не ста­ну. Я ви­но­ват. Я из­ви­нюсь. Я вста­ну. Уйду, не под­ни­мая го­ло­вы. А зав­тра вый­ду из зем­ли, так улы­ба­ясь солн­цу, буд­то с ним не ви­дел­ся сто ты­сяч лет и зим…

(«Я солн­цу рад») По окон­ча­нию ин­сти­ту­та Ан­ци­фе­ров при­шёл ра­бо­тать за­ве­ду­ю­щим от­де­лом по­э­зии в ещё мо­ло­дой жур­нал «Москва». Пер­вый, сиг­наль­ный эк­зем­пляр, в ко­то­ром сре­ди чле­нов ред­кол­ле­гии сто­я­ло его имя, он при­вёз в род­ную Ма­ке­ев­ку. Сюда он при­ез­жал ча­сто, встре­чал­ся с дру­зья­ми из го­род­ской га­зе­ты «Ма­ке­ев­ский ра­бо­чий», чи­тал им са­мые но­вые сти­хи, ко­то­рые не пе­ча­та­ла ещё ни одна ма­ши­нист­ка, но зато на утро они уже вы­хо­ди­ли в све­жем но­ме­ре «Мак­ра­ба».

ДАЙ, ТО­ВА­РИЩ, ЗА­КУ­РИТЬ Гор­ня­ку без этой фра­зы Дня, по­жа­луй, не про­жить, Толь­ко вы­ехал и сра­зу: – Дай, то­ва­рищ, за­ку­рить. У него в ко­стю­ме, в бане Па­пи­ро­сы есть в кар­мане. Но вот в том-то и сек­рет, Что при нем сей­час их нет. Как по­ло­же­но, на сла­ву По­тру­дил­ся нын­че он, Сверх за­да­ния из лавы Угля дал нема­ло тонн.

И ему в ми­ну­ту эту По­сле сме­ны тру­до­вой, За­ку­рить ми­лее нету По до­ро­ге к лам­по­вой, Ведь по­верь­те, что шах­те­ру - Будь он ста­рым, мо­ло­дым - Сла­ще меда в эту пору Па­пи­ро­сы горь­кий дым. Если толь­ко что из штре­ка, То при­ят­нее «Каз­бе­ка» Для него та­бак лю­бой - И «Ра­ке­та», и «При­бой». Он за­тя­нет­ся – аж ох­нет - И се­кун­ду-две – мол­чок, От души по­том при­чмок­нет: – Ух!

Вот это та­ба­чок! И ды­мок, что след ра­ке­ты, Плав­но пу­стит к небе­сам. Неку­ря­щий, видя это, За­ку­рить непрочь бы сам. И ска­жу я в за­клю­че­нье, Что во­шла в шах­тер­ский быт Фра­за важ­но­го зна­че­нья: «Дай, то­ва­рищ, за­ку­рить!» МОЛ­ЧА­НИЕ – НЕ ЗО­ЛО­ТО В небе блед­ным по­лу­кру­гом Обо­зна­че­на луна. Мы сиди вдво­ём с по­дру­гой.

Я мол­чу, мол­чит она. Ти­ши­на. Лишь вен­ти­ля­тор Тя­нет пес­ню, как пче­ла... Я не важ­ный аги­та­тор, Да ещё в та­ких де­лах... Хо­ро­шо в кино, в ро­ма­нах... Там влюб­лен­ным бла­го­дать - Не ис­кать сло­ва в кар­ма­нах, Мне ж – в кар­мане не до­стать. У меня со­всем дру­гое - Мыс­ли роем по уг­лам: Ну, как встре­чу – всё от­крою.

Толь­ко воз и ныне там. Ведь по­верь­те, что при встре­че Я ли­ша­юсь дара речи. – Что ж, – про­мол­вишь на про­ща­нье. И она от­ве­тит: – Что ж... – До сви­да­нья... – До сви­да­нья... Нет, то­ва­ри­щи, в мол­ча­нье Вряд ли зо­ло­то най­дёшь. УГОЛЬ­НАЯ ПЫЛЬ Она по­лез­на ли, вред­на ли - О том пусть ду­ма­ют вра­чи. Еще в пе­лен­ках мы узна­ли, Что пыль, ко­неч­но, не хар­чи.

Но под зем­лей её вды­хая, Со­всем не ду­ма­ем о том, Что – ах, ка­кая пыль пло­хая! Что с нами ста­нет­ся по­том. От пыли мы страш­ны как чер­ти, Но на здо­ро­вье жа­лоб нет. Не знаю точ­но – сколь­ко лет, Но бу­дем жить До са­мой смер­ти! Ни­ко­лая Сте­па­но­ви­ча Ан­ци­фе­ро­ва не ста­ло 16 де­каб­ря 1964 года, ко­гда ему было 34 года.

По­хо­ро­нен на Ва­гань­ков­ском клад­би­ще. Его близ­кий друг, поэт Ни­ко­лай Руб­цов по­свя­тил его па­мя­ти одно из луч­ших сво­их сти­хо­тво­ре­ний, в ко­то­ром пе­ре­пле­лись прон­зи­тель­ные чув­ства и пе­чаль­ное пред­ви­де­ние: ПА­МЯ­ТИ АН­ЦИ­ФЕ­РО­ВА На что ему от­дых та­кой? На что ему эта оби­тель, Клад­би­щен­ский этот по­кой - Ми­нув­ше­го страж и хра­ни­тель?

– Вы, юно­ши, нра­ви­тесь мне! - Го­ва­ри­вал он ми­мо­хо­дом, Ко­гда на жи­тей­ской волне Но­сил­ся с хо­ро­шим на­ро­дом. Сре­ди бол­ту­нов и чу­дил Шу­мел, над ви­ном на­кло­ня­ясь, И тихо по­том ухо­дил, Как буд­то за все из­ви­ня­ясь... И нын­че, яв­ля­ясь в бре­ду, Зо­вет он тоск­ли­во, как вью­га! И я, со­дро­га­ясь, иду На го­лос по­эта и дру­га.

Но – пу­сто! Меж бе­лых мо­гил Лишь бро­дит ме­тель­ная скрип­ка... Он нас на зем­ле по­се­тил, Как чей-то при­вет и улыб­ка. Увы, сти­хи ока­за­лись про­ро­че­ски­ми. Буд­то во­ис­ти­ну на го­лос по­эта и дру­га ушел вско­ре из зем­ной жиз­ни и сам Ни­ко­лай Руб­цов. НА ЭТОМ ДОМЕ На этом доме не при­кре­пят Ме­мо­ри­аль­но­го квад­ра­та.

Про­хо­же­го не бро­сит в тре­пет На­по­ми­на­нье, что ко­гда-то Здесь жил шах­тер: Сло­ва и даты. По­ду­ма­ешь, ка­кая дра­ма! Я как шах­тер не пре­тен­дую, Что­бы рас­хо­до­ва­ли мра­мор На пу­стя­ко­ви­ну та­кую. И го­ре­вать об этом нече­го. Шах­тер не ма­стер сы­пать жа­ло­бы. Не надо нас уве­ко­ве­чи­вать, А не за­быть Не по­ме­ша­ло бы!..