Забытые слова из произведений Пастернака: что они значили в его время

Ли­те­ра­ту­ра — жи­вой ор­га­низм, и в ней не толь­ко об­ра­зы и ме­та­фо­ры, но и сло­ва, ко­то­рые уми­ра­ют или ме­ня­ют зна­че­ние. Ко­гда чи­та­ешь Па­стер­на­ка — «Д­ок­то­ра Жи­ва­го» или сти­хи, то ло­вишь себя на ощу­ще­нии: текст зву­чит не как при­выч­ная про­за, а как за­пись го­ло­са про­шло­го. И часть это­го эф­фек­та рож­да­ет­ся бла­го­да­ря сло­вам, ко­то­рые для со­вре­мен­но­го чи­та­те­ля бы­ва­ют ар­ха­ич­ны или непо­нят­ны.

Что же они зна­чи­ли в своё вре­мя? По­че­му ис­чез­ли? И что мы те­ря­ем вме­сте с ними? Язык эпо­хи Па­стер­нак про­жил жизнь, ко­то­рая вме­сти­ла несколь­ко язы­ко­вых пла­стов: до­ре­во­лю­ци­он­ную Моск­ву с её «про­лет­ка­ми» и «фо­нар­щи­ка­ми», годы Граж­дан­ской вой­ны, ко­гда в ходу были «френ­чи» и «ко­мис­са­ры», со­вет­скую по­все­днев­ность 1930-х с её «гар­мош­кой», «фе­лье­то­на­ми» и «суб­бот­ни­ка­ми».

В его про­зе и по­э­зии язык от­ра­жа­ет эти сдви­ги. И если мы не по­ни­ма­ем сло­ва, мы те­ря­ем часть ре­аль­но­сти, за­фик­си­ро­ван­ной в тек­сте. «Из­воз­чи­к» и «про­лет­ка»: транс­порт ис­чез­нув­шей Моск­вы «До­стать про­лет­ку. За шесть гри­вен, Чрез бла­го­вест, чрез клик ко­лёс, Пе­ре­не­стись туда, где ли­вень Ещё шум­ней чер­нил и слёз».

— та­кие сце­ны встре­ча­ют­ся у Па­стер­на­ка. Из­воз­чик — че­ло­век, во­зив­ший пас­са­жи­ров по го­ро­ду на ло­ша­ди. До ре­во­лю­ции это была рас­про­стра­нён­ная про­фес­сия, как се­год­ня так­сист. Про­лёт­ка — лёг­кая дву­кол­ка для од­но­го-двух пас­са­жи­ров. Де­шё­вая аль­тер­на­ти­ва бо­лее «со­лид­ны­м» эки­па­жам. Эти сло­ва со­хра­ни­ли не толь­ко транс­порт­ную ре­аль­ность, но и со­ци­аль­ный ко­ло­рит.

В про­лёт­ке еха­ли сту­ден­ты, жур­на­ли­сты, мел­кие чи­нов­ни­ки. Для ин­тел­ли­ген­ции это был знак сво­бо­ды и де­мо­кра­тич­но­сти. Се­год­ня же сло­во зву­чит му­зей­но, но то­гда — аб­со­лют­но буд­нич­но. «Фо­нар­щи­к»: про­фес­сия на гра­ни­це мифа «Фо­нар­щик про­шёл по ули­це, и дома по­гру­зи­лись в жёл­тый свет». Се­год­ня фо­нар­щик ка­жет­ся по­чти ска­зоч­ным пер­со­на­жем, срод­ни ге­ро­ям дет­ских кни­жек.

Но в на­ча­ле ХХ века это была вполне кон­крет­ная про­фес­сия: че­ло­век, от­ве­чав­ший за за­жи­га­ние и ту­ше­ние га­зо­вых фо­на­рей. Элек­три­фи­ка­ция Моск­вы в 1920-е сде­ла­ла сло­во уста­рев­шим, но в па­мя­ти чи­та­те­лей оно ещё жило. Для Па­стер­на­ка фо­нар­щик — не толь­ко бы­то­вая фи­гу­ра, но и сим­вол пе­ре­ход­ной эпо­хи, ко­гда ста­рый мир усту­пал ме­сто но­во­му.

«Гар­монь» и «гар­мо­шеч­ни­к»: му­зы­ка улиц В «Д­ок­то­ре Жи­ва­го» зву­чат мо­ти­вы гар­мош­ки. Для нас гар­монь — ат­ри­бут де­ре­вен­ских празд­ни­ков или со­вет­ской «сти­ли­за­ци­и», но в 1920-е она была вез­де­су­щим ин­стру­мен­том. Гар­мо­шеч­ник, как го­во­ри­ли в на­ро­де, или сло­вар­ное «гар­мо­ни­ст» был цен­тром лю­бой де­ре­вен­ской ком­па­нии.

Во­круг него со­би­ра­лись, как се­год­ня во­круг му­зы­кан­та с ко­лон­кой. Гар­монь нес­ла не толь­ко ве­се­лье, но и но­во­сти: на­иг­ры­ши со­про­вож­да­лись ча­стуш­ка­ми, где вы­сме­и­ва­лись со­се­ди, об­суж­да­лись по­ли­ти­че­ские со­бы­тия, под­шу­чи­ва­ли над вла­стью. У Па­стер­на­ка этот звук — го­лос на­ро­да, фольк­лор­ный хор, ко­то­рый всту­па­ет в диа­лог с судь­ба­ми ге­ро­ев.

«Френ­ч» и «ши­нель»: одеж­да как язык сим­во­лов Важ­ный слой язы­ка Па­стер­на­ка — одеж­да. Френч (от франц. français — «фран­цуз­ский») — курт­ка с по­я­сом и на­клад­ны­ми кар­ма­на­ми, вве­дён­ная в моду ещё ге­не­ра­лом фран­цуз­ской ар­мии. «Френ­ч» при­шёл в рус­ский язык че­рез ан­глий­ское french и слу­жил опи­са­ни­ем мун­ди­ро­во­го ки­те­ля в сти­ле фран­цуз­ской ар­мии.

В Рос­сии в на­ча­ле ХХ века её но­си­ли офи­це­ры, но по­сле ре­во­лю­ции френч стал сим­во­лом «но­во­го че­ло­ве­ка». В нём хо­ди­ли ко­мис­са­ры, пар­тий­ные де­я­те­ли, мо­ло­дые по­эты. Ши­нель — тя­жё­лое паль­то во­ен­но­го об­раз­ца. Сим­вол ста­рой ар­мии, дис­ци­пли­ны и служ­бы. Ши­нель как фор­мен­ная вещь со­хра­ня­лась и в Крас­ной ар­мии ран­них со­вет­ских лет.

В 1920–30-е её про­дол­жа­ли но­сить сол­да­ты, пусть и в умень­шен­ном мас­шта­бе, по­это­му тер­мин не пол­но­стью ис­че­зал как сим­вол «ста­ро­го ми­ра». У Па­стер­на­ка столк­но­ве­ние этих слов — это столк­но­ве­ние эпох: ста­рой Рос­сии и но­вой со­вет­ской. В «Д­ок­то­ре Жи­ва­го» че­рез одеж­ду про­сту­па­ет идео­ло­гия, даже если ге­рои об этом не ду­ма­ют.

«Фе­лье­тон»: жанр га­зет­ной са­ти­ры Се­год­ня сло­во « фе­лье­тон» из­вест­но толь­ко фи­ло­ло­гам. Но в 1920–30-е это был жи­вой жанр га­зет­ной жур­на­ли­сти­ки: са­ти­ри­че­ская за­мет­ка, где раз­об­ла­ча­лись по­ро­ки об­ще­ства, чи­нов­ни­чья глу­пость, бы­то­вые неле­по­сти. Па­стер­нак ра­бо­тал с га­зе­та­ми и знал этот жанр из­нут­ри. Для его чи­та­те­лей сло­во зву­ча­ло со­вре­мен­но, «на зло­бу дня».

Для нас же оно ста­ло му­зей­ным тер­ми­ном. «Фи­зио­но­ми­я» и «фи­зио­но­ми­ст» Се­год­ня «фи­зио­но­ми­я» зву­чит, как сни­жен­ная лек­си­ка по срав­не­нию с «ли­цо­м». Но в на­ча­ле ХХ века у сло­ва был и на­уч­ный от­те­нок. Фи­зио­гно­ми­ка — по­пу­ляр­ное то­гда уче­ние о свя­зи внеш­но­сти и ха­рак­те­ра. Че­ло­век «фи­зио­но­ми­ст» буд­то умел «чи­тать ли­ца».

Па­стер­нак ис­поль­зо­вал это сло­во не на­смеш­ли­во, а в пря­мом зна­че­нии. Для со­вре­мен­но­го чи­та­те­ля оно окра­ше­но иро­нич­но, но для ге­ро­ев Жи­ва­го это часть то­гдаш­ней ин­тел­лек­ту­аль­ной моды. «Про­мысл» и «судь­би­на» Па­стер­нак ча­сто вво­дил в речь ге­ро­ев сло­ва с биб­лей­ской окрас­кой. Про­мысл — бо­же­ствен­ное управ­ле­ние ми­ром, судь­ба, воля выс­шей силы.

Судь­би­на — то, что уго­то­ва­но че­ло­ве­ку, его жре­бий. В 1920–30-е эти сло­ва зву­ча­ли не как ар­ха­и­ка, а как нор­маль­ная часть ре­ли­ги­оз­но­го и фи­ло­соф­ско­го лек­си­ко­на. Для со­вет­ско­го чи­та­те­ля они со­хра­ня­ли от­те­нок «ста­ро­го ми­ра». Для нас они зву­чат вы­со­ко­пар­но, но имен­но они за­да­ют ду­хов­ный ре­гистр про­зы Па­стер­на­ка.

«По­дён­щи­на» и «суб­бот­ни­к» У Па­стер­на­ка встре­ча­ют­ся со­ци­аль­ные и тру­до­вые сло­ва, ко­то­рые несут не толь­ко бук­валь­ное, но и сим­во­ли­че­ское зна­че­ние. По­дён­щи­на — вре­мен­ная ра­бо­та за скром­ный за­ра­бо­ток, «день-день­ской труд». Для до­ре­во­лю­ци­он­ной Рос­сии это была ха­рак­те­ри­сти­ка неста­биль­но­го, низ­ко­опла­чи­ва­е­мо­го тру­да.

Суб­бот­ник — но­во­яв­лен­ное со­вет­ское сло­во, обо­зна­ча­ю­щее доб­ро­воль­но-при­ну­ди­тель­ную бес­плат­ную ра­бо­ту на бла­го об­ще­ства. В 1920-е оно ста­ло сим­во­лом но­вой эти­ки. Со­по­став­ляя их, мож­но уви­деть, как язык фик­си­ру­ет сме­ну цен­но­стей: от «по­дён­щи­ны» как тя­жё­лой по­вин­но­сти до «суб­бот­ни­ка» как идео­ло­ги­че­ско­го ри­ту­а­ла.

По­че­му мы те­ря­ем сло­ва? Сло­ва ис­че­за­ют по двум при­чи­нам: Ис­че­за­ет сама ре­аль­ность. Ко­гда ис­че­за­ют яв­ле­ния, пред­ме­ты, про­фес­сии, ухо­дит и сло­во, ко­то­рое их на­зы­ва­ло. Нет из­воз­чи­ков — нет «про­лёт­ки», нет фо­нар­щи­ков — сло­во пре­вра­ща­ет­ся в ме­та­фо­ру. Ме­ня­ет­ся оцен­ка. Сло­во мо­жет вы­жить, но его смысл сдви­га­ет­ся.

«Фи­зио­но­ми­я», ещё в на­ча­ле ХХ века упо­треб­ляв­ша­я­ся по­чти на­уч­но (как тер­мин фи­зио­гно­ми­ки), по­сте­пен­но опу­сти­лась в про­сто­ре­чие и ста­ла зву­чать на­смеш­ли­во. Имен­но по­это­му язык Па­стер­на­ка так це­нен: он за­фик­си­ро­вал мо­мент пе­ре­ло­ма. Его тек­сты — это не про­сто ху­до­же­ствен­ное про­из­ве­де­ние, а ар­хив слов, ко­то­рые за­ста­ли по­след­ние дни сво­е­го бы­то­ва­ния или из­ме­ни­ли зна­че­ние.

Чи­тая его се­год­ня, мы слов­но до­ста­ём из зем­ли ар­хео­ло­ги­че­ские на­ход­ки: каж­дое сло­во хра­нит не толь­ко зна­че­ние, но и за­пах эпо­хи, её зву­ки, её ды­ха­ние. Чи­тать Па­стер­на­ка без сло­ва­ря — зна­чит рис­ко­вать по­те­рять эти от­тен­ки. Мы мо­жем по­нять сю­жет, но утра­тим то, что для со­вре­мен­ни­ка было оче­вид­ным, — со­ци­аль­ные раз­ли­чия, ин­то­на­цию, иро­нию, це­лые пла­сты куль­тур­но­го кода.

В этом смыс­ле его язык — не про­сто сред­ство вы­ра­же­ния, а ма­ши­на вре­ме­ни, поз­во­ля­ю­щая нам услы­шать эпо­ху в её соб­ствен­ных сло­вах. Па­стер­нак пи­сал: «Во всём мне хо­чет­ся дой­ти До са­мой су­ти». Суть эпо­хи пря­чет­ся и в сло­вах. За­бы­тые сло­ва его тек­стов — это не про­сто ар­ха­из­мы. Это ды­ха­ние Моск­вы с её про­лёт­ка­ми и фо­нар­щи­ка­ми, де­рев­ни с гар­мош­кой, га­зе­ты с фе­лье­то­на­ми, ре­во­лю­ции с френ­ча­ми и ши­не­ля­ми.

Каж­дое сло­во как оско­лок вре­ме­ни, ко­то­рый мы бе­рём в руки, чи­тая его стро­ки. И мо­жет быть, имен­но че­рез эти «уста­рев­ши­е» сло­ва мы слы­шим го­лос Па­стер­на­ка бли­же и чище, чем че­рез веч­ные ци­та­ты.