Шифр братьев Катаевых: как «циничный сибарит» Валентин тайно спасал гениев советской литературы, а белогвардейское прошлое едва не стоило ему головы

Вос­крес­ный пол­день на Книж­ном фе­сти­ва­ле «Крас­ная пло­ща­дь» стер гра­ни­цу меж­ду ака­де­ми­че­ской лек­ци­ей и за­хва­ты­ва­ю­щим ис­то­ри­че­ским рас­сле­до­ва­ни­ем. В Шат­ре №12 Со­ю­за пи­са­те­лей Рос­сии раз­вер­ну­лась боль­шая дис­кус­сия о фе­но­мене бра­тьев Ва­лен­ти­на Ка­та­е­ва и Ев­ге­ния Пет­ро­ва, опре­де­лив­ших лицо со­вет­ской про­зы трид­ца­тых го­дов. Пи­са­тель Сер­гей Бе­ля­ков и про­за­ик Сер­гей Шар­гу­нов пред­ста­ви­ли пуб­ли­ке аб­со­лют­но но­вый, ли­шен­ный хре­сто­ма­тий­но­го глян­ца взгляд на ав­то­ров, чья жизнь на­по­ми­на­ла ви­ра­жи на аме­ри­кан­ских гор­ках, а твор­че­ство ста­ло сей­смо­гра­фом страш­ной эпо­хи.

Судь­ба бра­тьев опро­вер­га­ет лю­бые схе­мы со­вет­ской ис­то­рии. Как бе­ло­гвар­дей­ско­му офи­це­ру уда­лось не про­сто вы­жить в жер­но­вах тер­ро­ра, но и стать жи­вым клас­си­ком? По­че­му его млад­ший брат встре­тил Ве­ли­кую Оте­че­ствен­ную вой­ну под­го­тов­лен­ным офи­це­ром? От­ве­ты на эти во­про­сы, най­ден­ные Сер­ге­ем Бе­ля­ко­вым в ар­хи­вах Крас­но­да­ра и Моск­вы, за­ста­ви­ли пол­но­стью пе­ре­пи­сать клю­че­вые гла­вы ис­то­рии со­вет­ской про­зы.

Мас­ка си­ба­ри­та и под­ва­лы ЧК: скры­тая трав­ма Ва­лен­ти­на Ка­та­е­ва

Дол­гое вре­мя за Ка­та­е­вым-стар­шим дер­жа­лась ре­пу­та­ция хо­лод­но­го, рас­чет­ли­во­го эго­и­ста и си­ба­ри­та, близ­ко­го к но­мен­кла­ту­ре. Од­на­ко ис­то­рик до­ка­зал, что за этой мас­кой скры­вал­ся глу­бо­ко трав­ми­ро­ван­ный че­ло­век, всю жизнь но­сив­ший в себе ле­де­ня­щий опыт Граж­дан­ской вой­ны.

Сер­гей Бе­ля­ков вос­со­здал этот дра­ма­тич­ный кон­текст: «Ва­лен­тин Ка­та­ев — это слож­ней­ший пси­хо­ло­ги­че­ский ре­бус. Он два­жды во­е­вал в Бе­лой ар­мии, чу­дом вы­жил в ти­фоз­ном бре­ду в Одес­се и в 1920 году ока­зал­ся в под­ва­лах одес­ской ЧК. Несколь­ко недель в ка­ме­ре смерт­ни­ков на­все­гда из­ме­ни­ли его пси­хи­ку. Его де­мон­стра­тив­ное си­ба­рит­ство в со­вет­ской Москве было не про­сто ка­при­зом бо­га­то­го ав­то­ра — это была су­до­рож­ная, от­ча­ян­ная по­пыт­ка за­глу­шить пе­ре­жи­тый ужас, до­ка­зать са­мо­му себе, что он жив. Он бук­валь­но цеп­лял­ся за быт, за цвет луны, за вкус га­зи­ро­ван­ной воды, пре­вра­щая фи­зи­че­ское ощу­ще­ние жиз­ни в глав­ный ху­до­же­ствен­ный ма­ни­фест сво­ей про­зы».

Это про­шлое оста­ва­лось ти­ка­ю­щей бом­бой под его ка­рье­рой. Ис­то­рик пред­ста­вил пуб­ли­ке страш­ный до­ку­мент — до­нос от но­яб­ря 1937 года за под­пи­сью Мар­ка Вар­су­ры, в ко­то­ром по­дроб­но из­ла­га­лась служ­ба Ка­та­е­ва у Де­ни­ки­на. В раз­гар «Боль­шо­го тер­ро­ра» это озна­ча­ло га­ран­ти­ро­ван­ный рас­стрел, но судь­ба сде­ла­ла неве­ро­ят­ный ви­раж.

«Я уви­дел до­ку­мент, от ко­то­ро­го бук­валь­но веет мо­ро­зом трид­цать седь­мо­го года, — по­де­лил­ся со слу­ша­те­ля­ми Сер­гей Бе­ля­ков. — На до­но­се сто­я­ла ре­зо­лю­ция са­мо­го нар­ко­ма обо­ро­ны Кли­мен­та Во­ро­ши­ло­ва. Вме­сто того что­бы дать ход об­ви­не­нию, Во­ро­ши­лов лич­но по­тре­бо­вал оста­вить та­лант­ли­во­го ав­то­ра в по­кое. Власть по­ни­ма­ла мас­штаб та­лан­та Ка­та­е­ва и нуж­да­лась в его спо­соб­но­сти со­зда­вать убе­ди­тель­ный со­вет­ский стиль, ко­то­рый бе­ло­гвар­дей­ский офи­цер чув­ство­вал луч­ше мно­гих пра­во­вер­ных про­ле­тар­ских ав­то­ро­в».

Тай­ный по­кро­ви­тель и рож­де­ние «мау­виз­ма»

Раз­ру­шая миф о Ка­та­е­ве-эго­и­сте, Сер­гей Бе­ля­ков по­ка­зал его ве­ли­чай­шим по­кро­ви­те­лем рус­ской ли­те­ра­ту­ры. Имен­но он вы­тя­нул из ра­зо­рен­ной по­сле­ре­во­лю­ци­он­ной Одес­сы Юрия Оле­шу, Эду­ар­да Баг­риц­ко­го и сво­е­го бра­та Ев­ге­ния Пет­ро­ва, де­лясь по­след­ним руб­лем и от­ста­и­вая их тек­сты пе­ред цен­зу­рой.

«Че­ло­век, про­слыв­ший хо­лод­ным ка­рье­ри­стом, об­ла­дал щед­рей­шим да­ром от­кры­вать чу­жие та­лан­ты. Судь­ба Юрия Оле­ши была бы невоз­мож­на без Ка­та­е­ва. И ко­гда Оле­ша ушел из жиз­ни, оста­вив лишь ха­о­тич­ные за­пи­си, имен­но Ка­та­ев вме­сте с Вик­то­ром Шклов­ским и Ми­ха­и­лом Гро­мо­вым со­вер­шил фи­ло­ло­ги­че­ский по­двиг. Они бе­реж­но скле­и­ли этот ар­хив по ку­соч­кам и по­да­ри­ли миру кни­гу "Ни дня без строч­ки"».

Этот шаг имел ко­лос­саль­ные по­след­ствия: позд­няя, сво­бод­ная про­за Ва­лен­ти­на Пет­ро­ви­ча, по­лу­чив­шая на­зва­ние «мау­виз­ма» (со­зна­тель­но небреж­но­го сти­ля), ро­ди­лась как пря­мая дань па­мя­ти ушед­ше­му дру­гу.

«Ка­та­ев эс­те­ти­че­ски впи­тал мо­за­ич­ную ма­не­ру пись­ма Оле­ши. Его позд­ние ше­дев­ры, та­кие как "Свя­той ко­ло­дец" и "Ал­маз­ный мой ве­нец", вы­рос­ли из этой эс­те­ти­ки. Ста­ре­ю­щий клас­сик вер­нул­ся к сво­бо­де сво­ей юно­сти, до­ка­зав, что ис­тин­ное ис­кус­ство спо­соб­но пре­одо­леть лю­бые цен­зур­ные ба­рье­ры».

«По­эт в пет­ли­цах ин­тен­дан­та»: неиз­вест­ная вой­на Ев­ге­ния Пет­ро­ва

Осо­бое вни­ма­ние лек­тор уде­лил Ев­ге­нию Пет­ро­ву, чья фи­гу­ра дол­го оста­ва­лась в тени его со­ав­то­ра Ильи Иль­фа. Сер­гей Бе­ля­ков пред­ста­вил ар­хив­ные до­ку­мен­ты Ми­ни­стер­ства обо­ро­ны, ло­ма­ю­щие сте­рео­тип о том, что пи­са­те­ли ухо­ди­ли на фронт ис­клю­чи­тель­но необу­чен­ны­ми доб­ро­воль­ца­ми.

«Ни­кто из ис­сле­до­ва­те­лей рань­ше не за­да­вал­ся про­стым во­про­сом, по­че­му Пет­ров с пер­вых дней вой­ны ока­зал­ся на пе­ре­до­вой в ка­че­стве про­фес­си­о­наль­но­го во­ен­но­го кор­ре­спон­ден­та. Ока­зы­ва­ет­ся, еще в 1939 году, за­дол­го до на­па­де­ния Гер­ма­нии, он доб­ро­воль­но окон­чил спе­ци­аль­ные уско­рен­ные кур­сы при Во­ен­ной ака­де­мии име­ни Фрун­зе, по­лу­чив зва­ние ка­пи­та­на ин­тен­дант­ской служ­бы. Бра­тья Ка­та­е­вы были го­су­дар­ствен­ни­ка­ми, но при этом сво­бод­ны­ми ху­дож­ни­ка­ми. Они пре­крас­но по­ни­ма­ли неиз­беж­ность боль­шой вой­ны и го­то­ви­лись к ней про­фес­си­о­наль­но, как муж­чи­ны и граж­да­не».

Во­ен­ная судь­ба Пет­ро­ва была от­ме­че­на ти­хим ге­ро­из­мом. Он стре­мил­ся в са­мые го­ря­чие точ­ки, про­шел че­рез ад на бор­ту ата­ко­ван­но­го немец­кой авиа­ци­ей ли­де­ра эс­мин­цев «Таш­кен­т» и по­гиб в июле 1942 года в авиа­ка­та­стро­фе. В его по­ле­вой сум­ке на­шли на­брос­ки про­из­ве­де­ний, ко­то­рые мог­ли бы стать ве­ли­чай­ши­ми па­мят­ни­ка­ми во­ен­ной про­зы.

Спле­те­ние су­деб: брат­ская лю­бовь про­тив ли­те­ра­тур­ных бурь

Вза­и­мо­от­но­ше­ния бра­тьев — от­дель­ный тро­га­тель­ный сю­жет встре­чи. Мяг­кий и осто­рож­ный Ев­ге­ний ис­кренне лю­бил сво­е­го бун­ту­ю­ще­го стар­ше­го бра­та, ко­то­рый ко­гда-то бук­валь­но за­ста­вил его пи­сать, за­брав из одес­ско­го уго­лов­но­го ро­зыс­ка.

Сер­гей Шар­гу­нов об­ра­тил вни­ма­ние на эту ин­тим­ную сто­ро­ну их жиз­ни: «Мы зна­ем, как ча­сто ли­те­ра­тур­ное со­пер­ни­че­ство пре­вра­ща­ет бра­тьев во вра­гов. Но здесь мы ви­дим об­рат­ное. Ва­лен­тин неве­ро­ят­но гор­дил­ся успе­ха­ми Ев­ге­ния. В ар­хи­вах со­хра­ни­лись пись­ма, опи­сы­ва­ю­щие их шум­ный, пол­ный мо­ло­дой энер­гии быт, где бра­тья по­сто­ян­но спо­ри­ли, де­ли­лись пла­на­ми и обе­ре­га­ли друг дру­га от внеш­них угроз».

«Ко­гда меж­ду Ка­та­е­вым-стар­шим и Оле­шей про­бе­жа­ла чер­ная кош­ка, имен­но Ев­ге­ний Пет­ров взял на себя роль ди­пло­ма­та, — до­пол­нил Сер­гей Бе­ля­ков. — Он безум­но пе­ре­жи­вал и пи­сал бра­ту пись­ма, пол­ные тре­во­ги и при­зы­вов к при­ми­ре­нию. Это го­во­рит о том, что внут­ри одес­ско­го ли­те­ра­тур­но­го кла­на ца­ри­ла чи­стая ат­мо­сфе­ра вза­им­ной за­бо­ты».

Эс­те­ти­ка как щит от ис­то­ри­че­ско­го кош­ма­ра

За­вер­шая лек­цию, спи­ке­ры вы­шли на мас­штаб­ное тео­ре­ти­че­ское обоб­ще­ние слож­ней­шей эпо­хи 1920-1930-х го­дов.

Ис­то­рик сфор­му­ли­ро­вал этот важ­ней­ший вы­вод встре­чи сле­ду­ю­щим об­ра­зом:

«Ес­ли по­пы­тать­ся най­ти одно клю­че­вое сло­во, ко­то­рое объ­еди­ня­ет всех пи­са­те­лей того по­ко­ле­ния — от со­вет­ских ло­я­ли­стов до бу­ду­щих эми­гран­тов пер­вой вол­ны, — то это сло­во "эс­те­ти­ка". Эти люди, про­шед­шие че­рез ад Граж­дан­ской вой­ны, об­ла­да­ли по­чти ре­ли­ги­оз­ной ве­рой в силу ху­до­же­ствен­ной фор­мы. Для них изящ­ная ме­та­фо­ра и точ­ный эпи­тет были един­ствен­ным щи­том от ис­то­ри­че­ско­го кош­ма­ра, раз­во­ра­чи­ва­ю­ще­го­ся во­круг. Они по­ни­ма­ли: власть ме­ня­ет­ся, им­пе­рии ру­шат­ся, но без­упреч­но по­стро­ен­ный рус­ский текст оста­ет­ся жить в ве­ках».

Пуб­ли­ка разо­шлась с яс­ным ощу­ще­ни­ем, что ли­те­ра­ту­ра той эпо­хи оста­ет­ся жи­вой до тех пор, пока за па­рад­ны­ми порт­ре­та­ми со­вет­ских клас­си­ков мы спо­соб­ны раз­гля­деть со­мне­ва­ю­щих­ся, ра­не­ных, но от­ча­ян­но сме­лых лю­дей.